Инесса уехала, Юрий не находил себе места. Первую неделю ходил неразговорчивый, ни с кем из друзей не встречался, бесцельно вышагивал по улицам, шёл от Кутузовского к Москва-реке, потом в сторону Ленинских гор, доходил до Ленинского проспекта, и там шагал куда глаза глядят. Под вечер, измученный, возвращался домой и заваливался в постель, сердце глухо бухало в груди — «любимой больше нет, любимой больше нет!..» От этих страшных мыслей Юра содрогался, осознавая, что брошен, что одинок, что больше никогда не поцелует задорные смеющиеся губы, не поднимет ненаглядную на руки, не будет зажмурившись самозабвенно целовать, любить. После недели бесцельных блужданий по городу, он позвал друзей и напился, да так, что грохнулся со стула и разбил голову. Юлиан и Чарли вызвали неотложку, врачи приехали на вызов и наткнулись на пьяную компанию, вернее совершенно пьяным, в абсолютный дребадан, был несчастный металлург. Юлиан прикладывал к виску друга полотенце, почти полностью пропитанное кровью. Когда врачи подступили к пострадавшему, пытаясь оказать помощь, уговаривали сидеть спокойнее, он замер, но губы несчастного парня упорно продолжали шептать:
— Лучше б я умер!
— Держите его на всякий случай, — попросил друзей пожилой доктор. — Тут шить надо.
Комитетчик, дежурный в подъезде отзвонили в Управление и в Заречье, откуда спешно приехала Виктория Петровна, пока она ехала в брежневскую квартиру прибыл начальник охраны Леонида Ильича — полковник Рябенко в сопровождении двух офицеров, за ним примчалась скорая с Грановского.
Чарли и Юлину устроили крутую взбучку, они и рассказали Виктории Петровне о несчастной любви. На следующий день Юрий проснулся на отцовской даче с перевязанной головой, но никто, ни мать, ни отец, о происшествии сыну не сказали.
— Ты мужик, сынок, помни, мужик! — только и проговорил Леонид Ильич, и ласково посмотрел на сына.
Женя Петров наконец дозвонился до дружка, правда с пятого раза: то Аджубей не подъехал, то проводил совещание, то говорил по другой линии, то был занят, но с пятой попытки секретарша соединила.
— Привет, Лёшка! С праздниками тебя! — выпалил железнодорожник.
— И тебя!
— И Радулю расцелуй!
— Обязательно!
— Я просто так звоню, без дел.
— Ну и молодец, спасибо за поздравления. Если всё, я работать буду, у меня дел невпроворот.
— Смотри, старичок, не перетрудись! — весело усмехнулся приятель. На другой трубке на мгновенье воцарилось молчание.
— Знаешь, Женя, не называй меня больше старичком! — очень серьёзно выговорил Алексей Иванович.
— Ладно, не буду, — растерялся Женя.
— Ну, пока! — и на другом конце провода дали отбой.
Женькино настроение мгновенно испортилось. И вроде ничего особенного не произошло, но было как-то не по себе, как-то совестно, не за себя, за друга!
Торжественный приём в Кремле по случаю 42-й годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции подходил к концу. Никита Сергеевич стоял в окружении членов Президиума, редко к ним осмеливались приближаться министры, военачальники, крупные учёные, подходили лишь те, кого он подманивал пальцем или приглашал благосклонным кивком головы. Тосты провозглашались исключительно за Никиту Сергеевича.
— А где наш Руденко, наш прокурор? — оглядывая зал, проговорил Первый.
— Тут был. Сейчас найдём! — Козлов отправился на поиски и через минуту подвёл к столу генерального прокурора.
— Вызывали, Никита Сергеевич? — обеспокоенно спросил Руденко.
— Давай-ка отойдём, поговорить надо, — и Хрущёв отвёл Романа Андреевича в сторону. — Слушай, как это получается, что конструктор самолётов Туполев ещё не реабилитирован?
— Не реабилитирован? — растерялся генеральный прокурор.
— Да, не раелибилетирован. Получается, он преступник?
— Разберёмся, Никита Сергеевич!
— Ты эти материалы прямо бегом закрывай! Такие люди — наша слава! — кипятился Никита Сергеевич. — Где это видано, дважды Герой Социалистического труда осужден по государственной измене?! Просто откровенная глупость! Туполев прямо плакал у меня в кабинете. Я чуть со стыда не сгорел.
— Исправим, Никита Сергеевич!
— Исправим! — за прокурором протянул Хрущёв. — Ты все дела по учёным прогляди, там наверняка ещё кто-то есть.
— Сергей Павлович Королёв из зеков, по нему тоже дело открыто, — доложил Руденко.
— Твоя недоработка, исправь срочно!
— Тогда, Никита Сергеевич, многие умы сидели.
— Правильное слово ты применил — «тогда», только это «тогда» прошло. Подотри грязь, Роман Андреич! А туполевские бумаги… мы с Андрей Николаевичем на природе сядем, разведем костерок и сожжём до последней страницы! Если правды нет, зачем тогда мы с тобой нужны? Ты давай следи за порядком, понял?
— Понял, Никита Сергеевич!
— Ну, иди, празднуй, больше отвлекать не буду!
