Лёля была совершенно одинока, все её бросили, забыли! Заиндевелый лес за окном был некрасив и пуст. Лес, словно обездоленный, будто выгнанный на улицу человек, предстал нагим и обречённым. По такому лесу было грустно идти: жухлые листья, почерневшие от трагической безысходности, прихваченные грубым морозом, хрупко шевелились. И кривые ломкие ветки, и дряхлая кора, и задохнувшиеся в мрачной однородности подземелья, выкрученные наизнанку корни, то тут, то там, выныривающие на свет божий хлебнуть свежего воздуха, чтобы опять пропасть в безликой пучине, даже они, оказавшись на выбеленной стужей земле, судорожно цеплялись за ноги. Разве можно насладиться прогулкой по такому несчастному месту, продрогшему, пугающему ноябрьским голодом, ознобом и скорбью. Нет, невозможно! И вовсе это не лес, а призрак.
— Лес повторяет мою печальную судьбу, именно мою, ничью другую! — в слезах шептала Лёля. — Ничего хорошего в жизни моей нет, и, значит, ничего хорошего никогда не будет. Меня предали, растоптали! — Сердце истерично колотилось, ухая в груди точно колокол, и хотелось лишь одного… разрыдаться? Нет. Наложить на себя руки? Распрощаться с жизнью? Да. Именно. Потому что Лёля никому не нужна, потому что любовь — враки! Никто не любит её, никто не ждёт!
— Чем же я не такая? Чем провинилась? Чем не вышла?! — всхлипывала измотанная переживаниями девушка, из последних сил пробираясь по неприветливому, отталкивающему лесному лабиринту, проклятому предзимним ознобом.
Лёля неслась вперёд, хотела вырваться на волю — хоть куда-нибудь вырваться, только бы не оставаться в безликом, скукоженном хмурой непогодью подобье когда-то прекрасных деревьев, в этом до крупицы однообразном лесу!
— Надо спасться любой ценой! — бормотала она.
Николина гора, всегда такая славная, манящая солнечными перелесками, теперь не выглядела чарующей и родной, а смотрелась убого, противно, и сама Лёля казалась себе мерзкой, несостоявшейся, ей больше не хотелось жить, улыбаться, хотелось броситься с обрыва в реку. Но и несчастная река предала её, замёрзла, покрывшись непробиваемыми льдами. Уставшие ноги, разъехавшись в стороны, не удержали равновесия, и девушка покатилась вниз по сухой, ломкой, неряшливой траве, местами присыпанной снегом. Напоследок, больно ударившись локтем, остановившись непосредственно перед ледяным настом реки, и не от боли, а скорее от обиды на всё человечество Лёля расплакалась в голос, с трудом поднялась, и не отряхиваясь, громко всхлипывая, побрела домой.
На этот раз повезло, шагая вдоль Театра эстрады, он на неё наткнулся.
— Светочка, Светлана Иосифовна! — воскликнул Резо.
Света обернулась, за ней по тротуару быстро шагал пожилой человек.
— Не узнали? Это я, Резо!
— Роман Андреевич! — обрадовалась Светлана, она шла к машине, держа за ручку дочь Катю. — Здравствуйте, как я рада вас видеть!
— И я рад! Я всё хожу здесь в столовую и наконец-то вас встретил! — он тряс её руку.
— Как вы, Роман Андреевич?
— Да как, доживаю! — грустно ответил старик.
— Ну что вы!
— Как вашего папы не стало, и жизни не стало, ни у меня жизни не стало, ни у страны! — угрюмо выговорил снабженец. — Вечная память Иосифу Виссарионовичу, замечательнейшему из людей! — торжественно произнёс он. — А Валюта, как?
— Спасибо, хорошо! С детишками мне помогает.
— Слава богу! Ей мой сердечный привет передавайте.
Они дошли до автомобиля. Роман Андреевич, поскользнувшись, чуть не упал.
— Осторожней! — теперь Светлана придерживала не только ребёнка, но и престарелого спутника.
— Держусь, Светочка, держусь! — Резо крепче взял свою палку и стал ступать осторожнее. Шофёр на «Волге» был молодой, не знал генерала, потому скупо поздоровался и поспешил открыть пассажирам дверь.
— И Виталий Дмитриевич в этом же доме жил, — вспомнил про Хрусталёва Резо.
— Да, его квартира подо мной.
— У него кто-то остался, не знаете, Светлана Иосифовна?
— Не знаю, по-моему, там давно живут другие люди, я мало с кем в доме общаюсь.
— И правильно, нечего с кем попало сталинской дочери якшаться, они все вашего отца предали!
Света трогательно взглянула на генерала.
— Эх, Виталий Дмитриевич, Виталий Дмитриевич! Честнейший был человек, но убили его, слишком много знал и говорил совсем не то, что требовалось! — со вздохом проговорил Роман Андреевич.
— Я хорошо его помню, всегда с иголочки, подтянутый, улыбается!
— Он был просто образец, а душевный какой! Приду домой, помяну! — старый грузин взял Свету под руку. — У меня сегодня, как камень с плеч — с вами повстречался! — Роман Андреевич благодарно тряс Светину руку. — И Валечке передавайте большой-болыпой привет!
— Обязательно!
— Я вам позванивать буду, ладно?
— Конечно, звоните! — Света написала на листочке свой телефон, протянула Резо и села в машину. Глазастая Катенька широко улыбалась дяде из окошка машины. «Волга» завелась и тронулась.
Роман Андреевич перекрестил уезжающую машину и побрёл к троллейбусной остановке.
