Андрей Иванович никак не мог оправиться от впечатления, которое произвела на него Америка, она даже ночью ему снилась, и чем больше он о ней думал, сравнивая, как живут люди там, и как в родной стране, тем мрачнее на душе становилось. «Я — рабочий, шахтёр, я в детстве пас коров!» — вспоминал он слова Хрущёва.
— То-то, что в детстве! С 30 лет на партийной работе, с сытными пайками! В сорок лет в Москве секретарствовал, сейчас живёт, словно царь, во дворцах, обслуги не сосчитать, машины, корабли, самолеты! Какой он рабочий? — внутри Андрея Ивановича всё клокотало. — Одно бахвальство! Пожил бы, как рабочий!
За два последних года, невзирая на тотальные сокращения повсюду, штат хрущевской охраны и обслуживающего персонала неимоверно разросся. Андрею как начальнику не всегда приходилось бывать с Первым, это давало некоторую свободу — у него даже появлялись выходные, которых раньше совершенно не было. Находясь вне службы, Андрей Иванович старался отмахиваться от навязчивых и недобрых мыслей. Вне дома его всё бесило, особенно раздражали разговоры про равенство и братство, которые бесконечно вёл Хрущёв. Какое равенство? Где? Но люди как завороженные смотрели Хрущёву в глаза, ходили вокруг, умилённо приговаривая: «Какой человек!». И сам Андрей все эти годы был дурак-дураком, наивно полагая, что общество развивается правильно, а за границей простого человека до смерти угнетают и мучают.
«Скорее человека угнетают у нас, угнетают, принижают, издеваются, и вообще — катастрофа!» — хмурился офицер. Букин взял в руки «Вечёрку». В центральных газетах до сих пор упивались триумфальным визитом Никиты Сергеевича в Соединённые Штаты, и «Вечёрка» об этом писала.
«Опять восхваляют великого человека!» — уставившись в передовицу, качал головой Андрей. Газета полетела на пол. Он вспомнил рапорт, который подал вчера комендант огарёвской дачи, в рапорте уличался шофёр второй семейной машины, который рассказал товарищам непотребный анекдот про Самого. «Что с ним делать?» — спрашивал комендант. Букин ограничился устным замечанием. А анекдот был забавный, мудак-комендант изложил его на бумаге: «Президент Эйзенхауэр предложил Хрущёву наперегонки пробежать стометровку. Хрущёв согласился, побежали. Американский Президент пришёл к финишу первым. На следующий день в газете «Известия» вышла передовица, в ней говорилось: «Вчера в резиденции Президента США состоялся дружеский забег, в котором приняли участие Первый Секретарь Центрального Комитета коммунистической партии Советского Союза, Председатель Совета Министров Никита Сергеевич Хрущёв и Президент Соединённых Штатов Дуайт Эйзенхауэр. Никита Сергеевич занял почётное призовое второе место, Президент Соединённых Штатов прибежал предпоследним!»» За что тут обижаться?
Америка-Америка, как же она вскружила полковнику голову! В букинской квартире на журнальном столике лежал увесистый фотоальбом «Нью-Йорк». Сотрудник посольства удивлялся, никак не мог понять, зачем Букин выбрасывает целых двенадцать долларов за дурацкую книгу, на эти деньги можно было купить пару штанов и рубашку! Но когда дипломат попытался объяснить суть вопроса, Андрей высокомерно взглянул на сопровождающего и отчеканил: «Много вопросов задаете!» — чем окончательно смутил молодого человека. На следующий день с помощью того же ориентированного сотрудника он приобрёл магнитофон, плащ, зимние ботинки и часы «Омега», зачем-то купил ещё и женскую «Омегу», на которую дали скидку в 50 %. Теплая кофта маме и брошь с кораллом обошлись совсем дёшево, а вот часы и магнитофон съели почти все финансы, Помощник Никиты Сергеевича Олег Трояновский, его сосед по комнате в Америке, отсчитал начальнику охраны триста новеньких долларов в счет компенсации за бабочек, хотя Сергей Никитич деньги возвратил.
— Я заявку подал и деньги прислали. Не сдавать же их обратно, — извиняющимся тоном проговорил Трояновский. Так Андрей Иванович нежданно-негаданно разбогател.
И вот Москва, унылые дожди, колючие снега и суровые лица! — как не хотелось видеть это заунывное однообразие! Из-за серьёзного, практически безулыбчивого, угрюмого вида, окружающие считали Букина въедливым и дотошным начальником, не знающим снисхождения и компромиссов. Он действительно мало кому делал поблажки, строго спрашивал и мог придраться к любой мелочи. В охране его прозвали Цербером. После американского путешествия Андрей и вовсе замкнулся. Даже Хрущёв в последнее время стал называть его по имени отчеству.
— Вот уж нашёл себе Никита Сергеевич сторожа! — кивал на полковника Козлов. Брежнев при встрече шутя отдавал честь, как бы подчеркивая букинское важное положение.
