Через три дня вишневый «Мерседес» снова появился на Николиной горе и посигналил у Лёлиного дома. Вчера Ян условился о встрече. Калитку отворил Кириллыч, дворник. Ян прошёл к дому, но перед входной дверью проторчал минуты четыре, хотя громко дважды постучал, и дважды услышал в ответ: «Сейчас, сейчас!». И вот дверь распахнулась, и Лёля предстала перед ним в белоснежном кружевном платье, схваченным на тонкой талии красным лакированным поясом, очень широким, с большой пряжкой.
— Господи! — прошептал ослеплённый Ян.
Лёля широко улыбалась:
— Входи!
— Ты меня сразила! — выдавил фотограф.
Переступив порог, Ян сунул в руки девушке объёмный конверт:
— Твои фотки, держи! Я в машину на минутку!
Через минуту Ян вернулся, в его руках еле вмещалась охапка пунцовых роз.
— И это тебе!
— Сколько же здесь роз? — округлила глаза Лёля.
— Двести три!
— Почему двести три?
— Четное нельзя. Три дали в подарок.
— Куда букет, Лёль, он колется?
— В ванную!
— Тут и ванная есть?! — удивился фотограф. Обычно в загородных дачах туалеты были на улице.
С цветами возились долго, обрезали каждую ножку, обрывали лишние листья, потом принялись расставлять. Розы заняли восемь ваз и четыре ведра. Всё это благоухающее великолепие распределилось по дому. Самую большую вазу Лёля отнесла в спальню.
— Прямо оранжерея! — восхитилась она.
— Угодил? — довольно улыбался Ян.
И фотографии получились славные, особенно та, где Лёля сидела в лодке и гладила Бэби, пекинесиха повернула мордочку к камере и, не мигая, смотрела в объектив.
— Теперь согласна, что ты настоящий фотограф! — похвалила испанка.
Андрей Иванович пригласил Светлану Иосифовну прокатиться на катере. Хрущёв его отпустил, с ним в праздничные дни работал прикреплённый Литовченко. Катер пристал со стороны Театра оперетты, там, где швартуются речные трамвайчики. Усадив детей, отплыли, капитан повёл катерок в сторону Лужников. Было пасмурно, но дети визжали от восторга — не каждый день их катали по Москве-реке. По палубе гулял ветер, Андрей закутал малышку Катю в плед, Иосиф от пледа категорически отказался, всё-таки в 13 лет походить на девчонку ребятам не хотелось. С позволения мамы Букин раздал детишкам сосалки и сам взял себе леденец на палочке.
— Светлана Иосифовна, а вам конфетку?
— Нет, благодарю!
На Свете лица не было, брата снова арестовали, не смог он приспособиться к новой жизни, загулял, забалагурил, словом, съехал с катушек Выкрикивая полную белиберду, ворвался в китайское посольство, а отношения с Китаем уже никому не казались безоблачными. Василий стал требовать, чтобы его отправили к Мао Цзэдуну, утверждал, что должен передать ему нечто важное. Разговаривал с ним сам посол, предложил изложить информацию в письменном виде. Василий просился в Китай, заявил, что в Советском Союзе ему житья нет, взялся составлять обращение к Мао Цзэдуну. Посол обещал в кратчайшие сроки решить вопрос с выездом, но Василий Иосифович хотел, чтобы китайцы, пользуясь своим авторитетом, перво-наперво организовали ему поездку в Тбилиси.
«Меня туда не пускают!» — сетовал он, а после Грузии готов был сразу проследовать в Пекин. Бесконечно жаловался китайцам, что Иосифа Виссарионовича ославили, превратили во врага социализма, а напоследок объявил, что отца отравили неблагодарные приближенные — Хрущёв, Маленков и Берия, что они убийцы! Это заявление посол также попросил изложить на бумаге, пообещав, что товарищ Мао Цзэдун за Василия Иосифовича вступится и восстановит справедливость. И справедливость была восстановлена, Василий снова сидел в тюрьме, снова стоял у токарного станка, и ещё сверху поступила команда, не делать царственному узнику поблажек, пусть отбывает срок, как всякий заключенный, по установленным в СССР тюремным правилам, и баловать его поблажками не следует.
Света переживала за брата, здоровье его пошатнулось, сердце давало сбои, руки и ноги ослабли. На воле он много курил, а ещё больше пил, и пил последнее время с кем угодно, любой человек с бутылкой мог составить ему компанию. Многие собутыльники просили, чтобы Василий оставил им на память автограф. Сначала брат подписывал просто: Василий Сталин. Потом: Василий Иосифович Сталин! — с восклицательным знаком. Потом стал приписывать всякое разное, например: «Вышибем из Кремля сброд!». Слово «сброд» часто менял на слово «самозванцев»! Писал большими буквами: «Дело Сталина живёт!» или «Не троньте отца, передушим!». КГБ стал изымать подобные записи, но за всем не уследишь, кое-что от органов ускользало.
