— Вернулся, родная, вернулся! — Никита Сергеевич обнял жену. — То сволочное время мне до сих пор покоя не даёт, я ж, Нина, из-за пердуна Сталина тогда перестарался, не один грех на душу взял, против совести пошёл. Эти невинные смерти все на моей душе. Ох, много их, Ниночка, ох много! — качал головой Хрущёв. — Хоть и стараюсь этот горшок разбить, людей, кто уцелел, на волю выпустить, убитых посмертно реабилитировать, на душе бесконечно гадко!
— Тогда все отличились, — проговорила Нина Петровна.
— Все, да не все! Микоян, например, к Усатому ходил и за многих просил. Анастас заступаться не боялся. Надо, милая, чтоб никогда такого ужаса не случилось, я за это стою. А Молотова мы правильно из ЦК выперли. Молотов, Нин, не лучше Сталина, а может, и хуже. Кто председателем Совмина десять лет был? Не Сталин, Молотов! Он побольше Иосифа вешал, а сидит, вякает! А когда меня летом растерзать хотели, когда всем скопом набросились, кто там заводила был? Молотов! И Булганин к нему прилип, и Ворошилов приклеился. Кашу против меня Молотов заварил, всех взбаламутил!
В столовую с криками ворвались внуки. Дедушка растопырил руки, пытаясь их ловить, но внуки, хохоча, уворачивались и пробегали мимо. Маленький Лёша совсем ещё плохо бегал.
— Сорванцы! А ну стой! — грозил им дедуля.
Илюша малышни сторонился, считал себя взрослым, с племянниками ему было не интересно. Старший, внучок Никитка, побежал по новому кругу.
— Тише, тише! — пыталась навести порядок Нина Петровна.
По пятам за малышнёй неслась полная няня. Младший со всего хода врезался в бабулю и замер.
— Дай тебя конфеткой угощу? — прошептала влюбленная в малыша бабушка, мать нещадно бранилась за сладкое.
Внучок зашевелился в мягких бабулиных объятиях, и на Нину Петровну взглянуло улыбчивое светлое личико.
— Конфетку? — тут же подскочил к бабуле старший: — А мне конфетку?
— И тебе будет! — Нина Петровна приласкала внучат, а Никита Сергеевич поспешил к буфету за конфетами.
В здании ЦК Хрущёв появлялся редко, его основным местом пребывания сделался Кремль, но сегодня с утра приехал на Старую площадь и его тотчас перехватил Брежнев.
— Что у тебя, Леонид? — очутившись в своём рабочем кабинете спросил Никита Сергеевич.
— Минуту! — Леонид Ильич выглянув за дверь, и скомадовал: — Костя, заноси!
При помощи Букина Черненко заволок в хрущёвский кабинет три неподъемные коробки. Никита Сергеевич, уткнув руки в бока, уставился на картонные ящики.
— Чего напридумывал?
— Это не я, это ваши односельчане, — разъяснил Леонид Ильич. — Какие ещё односельчане?
— С Калиновки.
— Ка-ли-нов-ка! — протянул Хрущёв, глаза его потеплели. — Был там?
— Был, Никита Сергеевич. Ездил в Курск и дай, думаю, в Калиновку загляну, узнаю, что как.
Вспомнив про родную деревню Хрущёв умиленно улыбался. Он похлопал рукой по ближайшей коробке:
— Зачем только всё это пёр, не нужно было!
— Отказать не мог. Люди, как про мой приезд услышали, толпой пошли. «Как там, — спрашивают, — наш Никита Сергеевич?» — Я и по домам ходил, и на улице меня останавливали, всё про вас интересовались. Пожилые вас хорошо помнят. Вечером в клубе собрались, про дела государственные колхозникам рассказал, обступили кольцом, слушают. А один тракторист, по фамилии Журый, тот так сказал: «Благодаря Никите Сергеевичу страна с колен поднялась!».
— Журый? Сашка?! — всплеснул руками председатель правительства.
— Он. Много теплых слов про вас говорили.
Лицо Хрущёва просияло.
— А как уезжать собрался, один меда принёс, другой — склянки с компотами, третий — сало. Так коробки и собрались.
— Сало-то зачем брал, в деревне пока голодно! — распереживался Никита Сергеевич.
— Ваш сосед, Митрич, передал.
— Митрич?! Жив ещё крикун?
— Жив! Он и на сходке громче других рассусоливал! — улыбался Брежнев.
— Хоть трезвый был?
— Навеселе.
— Эх, люди! Ничего на деревне не меняется!
— Сознание меняется, за социализм сейчас крестьянин горло перегрызёт, — заметил Леонид Ильич.
— Сознательный крестьянин стал, то точно! — радовался Первый.
— Социалистическое сознание мелочность и жадность перевешивает.
— Ты курское начальство тряхнул?
— А как же!
— Надо, чтоб про мою Калиновку не забывали!
— Помнят.
— Калиновка, Калиновка, родная сторона! — закатив глаза, проговорил Никита Сергеевич. — Спасибо тебе, родной! — и троекратно расцеловал Брежнева.
Долгожданные тёплые деньки сводили город с ума, даже бабки и ворчливые деды начинали улыбаться, щурясь под ласковым солнышком, а про молодежь и говорить не приходится! Кипит молодёжь, сердца клокочут, звенят! Вечерние гулянья — обязательны, они словно торжественный ритуал; подруги, взявшись за руки, вышагивают по залитым электрическим светом улицам, и парни, ускоряя шаг, спешат им вдогонку, пытаясь нагнать трепетное улыбчивое счастье. Теплынь! Плечи оголяются, лица улыбаются, и ничего вокруг нет кроме пьянящей весны!
Белка — Люда Белкина всегда уходила из дома до прихода матери, но сегодня не успела, мать вернулась с работы раньше обычного.
