На вздорную Нину Петровну невестка внимания не обращала, не примечала Раду, повторявшую всё слово в слово за противным выскочкой Аджубеем. Единственным человеком, к которому молодая женщина воспылала любовью, стала престарелая бабушка, мама Никиты Сергеевича. У Ксении Ивановны она могла сидеть часами, и к ребятишкам, к малышам — к Лёше и Никитке, к рассудительному школьнику Илюше, да и к заметно повзрослевшей и вытянувшейся за последний год Ирочке — Лёля относилась с симпатией, всегда была доброжелательна, с малышами любила поиграть, порисовать, загадывала загадки, и Ире с Илюшей чем могла помогала. Такое отношение обезоруживало разгоряченную Нину Петровну и положительно отмечалось Никитой Сергеевичем. Если бы не искренняя любовь к детям, участливое отношение к ним, давно бы строптивую Лёльку выгнали. Но собаки? Как быть с собаками?
В очередной раз Нина Петровна сорвалась, когда, перенося из столовой в гостиную вязание (она доканчивала вязать Рад очке кофту), наткнулась на вертлявого пса и оступилась.
— Чёрт бы тебя взял! — выронив спицы и, главное, не удержав клубки с шестью, которые покатились в разные стороны, подпрыгнула Нина Петровна. Само вязание она лихорадочно прижала к груди. — Терпеть проклятых псов я не намерена! Возьму и выкину!
— Мама, успокойся! Они даже лаять не могут! — отдувался за Лёлю Сергей. С появлением в доме пекинесов он ходил зелёный.
— Это со-ба-ки, со-ба-ки! Сколько раз повторять? А твоя жена… — Нина Петровна запнулась. На языке вертелось нехорошее слово, она еле сдержалась, чтоб его не сказать.
— Она же беременная, мама! — тихо проговорил Сергей.
— Беременные голышом в реке не купаются! — жестко выдала мать.
Никиту Сергеевича стала донимать нездоровая обстановка, с молодожёнами, он сделался неразговорчивым, иногда даже грубым. Уступив настойчивым требованиям жены, Сергей согласился переехать из Москвы в загородный Огарёвский особняк.
— Пусть сама едет, а ты здесь оставайся! — приказывала ему мать.
— Я так не могу!
Сергей не знал, что делать: мать разговаривает с ним на повышенных тонах, жена обижается. В последний раз Нина Петровна чуть не накинулась на невестку с кулаками.
— Ты думаешь, я её боюсь? Я не боюсь! — грозно сказала Лёля. — Хотела снять тапок и запустить, но снять тапок быстро не получилось! Если я ей наподдам — она развалится!
— Лёлечка, давай собачек отдадим, ведь у нас скоро малыш появится! — взмолился супруг.
— Здесь не в собаках дело! — жена с тоской посмотрела на несчастного мужа, но в результате отдать собак согласилась, ведь и вправду рожать скоро. — На Николину гору щенков увезу, там их никто не обидит!
И с переездом в Огарёво решили повременить.
Аристов пришёл к Микояну.
— Что стряслось, Аверкий Борисович? — встречая Секретаря Центрального Комитета, поинтересовался Анастас Иванович. Со вчерашнего дня Аристов звонил ему триады, всё уточнял, когда можно прийти на серьёзный разговор.
— Непростительные вещи в Комитете госбезопасности творятся! — с ходу заявил Аристов.
— Ты, Аверкий, присядь, мы же не на базаре толкаемся, рассказывай по порядку.
— Старший следователь Следственной части по особо важным делам потерял секретное дело!
— Как потерял?
— Унёс с работы и то ли в машине, то ли в трамвае, забыл. Стали искать, не нашли.
— В какой ещё машине забыл, в служебной?
— Нет, в такси.
— Почему же он в такси оказался?
— Напился. После работы ужинал в ресторане со знакомыми, там пили, балагурили, домой добрался — не помнит как. С утра хватился, а дела нет.
— Хорошенькая история!
— При Серове дисциплина в госбезопасности полностью расшаталась, никто ни за чем не следит!
— Кто про ЧП знает?
— Суслов.
— А Брежнев?
— К Брежневу Михал Андреевич первым делом пошёл.
— И что Леонид Ильич?
— Велел с вами посоветоваться. Вопрос, говорит, вопиющий, здесь, без совета Анастаса Ивановича не обойтись.
— А почему с тобой не пришёл?
— В Пятигорск уехал.
— Понятно.
Аристов сообщил, что Комитет партийного контроля уже разбирал непристойное поведение двух генералов. Вспомнил, что в июне пятьдесят седьмого года английскими рыбаками был выловлен обезглавленный труп водолаза-диверсанта Лайонела Крэбба, к тому же с отрубленными пальцами, и что по этому поводу разразился скандал, а история с водолазом целиком на совести Серова. В довершение Аверкий Борисович заговорил про его неприкрытое барство:
— Серовская распущенность и вседозволенность поражает! Что он, на особом положении? Нет! — гневно обличал Аристов. — Точно Серов не в социалистическом обществе живёт! Жену вконец разбаловал: и наряды ей, и учителя, и няньки с мамками, и машин две дюжины! Генералы на работе пьянствуют! Секретные уголовные дела пропадают! Разве это социализм?! Надо, Анастас Иванович, Хрущёву докладывать, так считаем.
— Печальные сигналы! — согласился Микоян.
— И товарищ Ворошилов поведение председателя КГБ осудил, — добавил правдоборец.
