– Я хороший привратник! – В голосе Граппы звучала обида. – Никакой человек не опасен так, как бык, увидевший нож мясника. А забивать свиней и телят тоже требует сноровки. Я своего первого забил в пять лет. Мой отец велел мне убить мою собственную собаку, чтобы я не был слабаком.
Сажерук не знал, отчего ему стало холоднее – от сырого воздуха, наполнявшего подземелье, или от спокойного голоса Граппы. Наверное, легко было сделать из ребенка хорошего забойщика скота. Достаточно было лишь разбивать ему сердце до тех пор, пока он не осознает, что без него жить проще. Сажерук опустился на солому в углу подземной темницы. Кто-то, кажется, уже спал на ней до него.
– Ты можешь показать, что действительно хорош как привратник, если останешься охранять лестницу, ведущую сюда, – услышал он слова Ринальди. – Поверь мне, для Орфея нет ничего важнее мести человеку, которого мы только что заперли.
Их шаги отзвучали вверх по лестнице, и Сажерук остался наедине с холодом и темнотой. Это была не первая темница, где он сидел. Он очень хорошо знал отчаяние заточенных. Но на сей раз он испытывал скорее гнев, чем отчаяние. Гнев на себя самого. Предположительно Ринальди привез Орфею книгу.
Он с трудом удержал себя от порыва биться головой о заплесневелые стены до потери способности думать и чувствовать. Сажерук понимал, что сдаться – значит бросить в беде Роксану и Брианну. И всех остальных. Поэтому он шепотом призвал к себе огонь и заставил сожрать путы, которые все еще связывали ему руки. Нет, огонь не покинул его, даже если холодная сырость пропитала его одежду. Сажерук дул себе на ладони до тех пор, пока мерцающий светлячок не вспорхнул с его холодных пальцев и не прочертил по темной камере полосы света. Кто-то что-то нацарапал на каменной стене.
Сажерук провел пальцами по словам. Под ними стояло имя.
Она так охотно про них рассказывала, эта книга, такая удобная для руки человека. Потому что для нее и была сделана. Чтобы рассказывать. Находить слова. Сберегать и напоминать, если придет забвение.
Но серое заставило их всех застыть, словно мухи в бесцветном янтаре. Оно похитило у них истории и превратило их в немых. Книга даже имен их не знала, пока чья-то рука не раскрыла ее и не заговорили их голоса.
Да, имена подходили к буквам, позади которых они стояли. Но сколько бы книга ни искала среди своих текстов их истории, она не могла их найти. Не было слов, и даже картинки были немы, хотя они, собственно, могли бы рассказать обо всем, чего не вмещали в себя слова. Было только одно сплошное Серое.
Книга чувствовала это на своих страницах холодом. Тень, которую не мог прогнать никакой свет. То была немая, ледяная тень.
Тишина внутри нее была болезнью.
Если бы только пришел кто-то, кто мог бы ее прогнать.
А ей так хотелось рассказывать.
О Фенолио, Мортимере, Мегги, Резе, Элинор, Дариусе, Роксане, Брианне и Фариде.
Ведь они еще дышали, разве нет?
Что это была за книга, если она не рассказывала историй?
Что это была за книга, если она не говорила о любви, о дружбе и радости и не сберегала все это вопреки царящей в мире тьме?
Подите прочь, шептало Серое.
Долой краски, которые расписывают жизнь. Долой слова, которые о ней рассказывают.
Долой время. Долой воспоминания.
И книга чувствовала это как мороз между страниц.
Снежная буря? Может быть, ему стоило попросить у Читающей Тени средства от плохой погоды? Последнюю ночь он даже во сне видел снежные хлопья. Но Орфей должен был признаться, что эти сны куда приятнее тех, где его протыкало серое писчее перо или душило проклятое дерево, а Джованна смотрела на это с улыбкой. Ну да, с такими снами приходилось мириться, если имеешь дело с Читающей Тени.
