Сажерук увидел лишь тень, когда к нему подступил Граппа. Огненная куница юркнула через открытую дверь наружу, пока Граппа поднимал Сажерука на ноги. Мир был серый, но он по-прежнему находился в кабинете Орфея. Сажерук не мог бы сказать, что было хуже – колдовство, которое парализовало его конечности, и туман, что застил глаза, или его отчаяние из-за того, что он так и не увидел своих родных.
Он едва мог шевельнуть пальцем, когда Граппа снова запер дверь в подвале. Его сердце билось в ледяном мешке, и Сажерук ждал, когда стихнет стук, как вдруг маленькое огненное тело метнулось к нему на грудь и свернулось калачиком над его сердцем.
Был уже поздний вечер, когда Ниям с остальными вошел в городские ворота Грюнико. Сова и лиса исчезли еще до того, как стражники дали им отмашку проходить, но Ниям не рассердился на лесных женщин. Что-то предостерегало его от них, но он не мог сказать, что именно. Лилия им явно доверяла, а его недоверие было связано, вероятно, лишь с тем, что он ни во что не ставил колдовство. Кроме того, он любил обычных животных, которые не превращались внезапно в людей.
Очень скоро они нашли таверну, которая, невзирая на поздний час, была еще открыта. Нияму показалось, что в лице хозяина мелькнули страх и отвращение, когда Баптиста спросил у него насчет Орфея. В итоге он рассказал, что некто с этим именем недавно въехал в один из самых роскошных домов в городе. И он даже назвал адрес, но когда Ниям спросил его, знает ли он сам Орфея, хозяин лишь помотал головой.
Они утомились, и казалось разумным дождаться следующего дня. Если улицы будут наполнены людьми, подобраться к дому Орфея незамеченными станет легче. Хозяин таверны посоветовал им постоялый двор на предстоящую ночь.
– Здание в том квартале, где живут чужеземцы, – добавил он, покосившись на Нияма. – Но это ведь не помешает таким, как вы.
Чужеземец… Обычно Ниям считал это комплиментом, который подразумевал, что у тебя шире кругозор, чем у тех, кто это слово использовал. Но той ночью в этом слове ему почудились холод городского переулка и тоска по надежному и привычному месту.
Квартал чужеземцев Грюнико располагался, как чаще всего бывало, вблизи городской стены, потому что при нападении врагов дома там горели первыми. Домики были маленькие, но с яркими дверьми. Путники издали увидели вывеску постоялого двора. Только вот Ниям вдруг резко остановился. Была ли то усталость или что-то другое? Он уставился на дом, на который никто из его спутников не обратил внимания. Обветшалую дверь обрамляла мозаика, изображавшая трех животных в орнаменте из голубых и золотых камешков: там были удод, ящерица и мышь. Ниям протянул к ним руку. Могли ли слова застыть в камень? А почему нет, если люди могли превращаться в картинки? Ему почудилось, что он услышал голос своей матери. Его звучание мгновенно воскрешало в памяти ее лицо.
Ниям погладил ящерку. Неужто с ней произошло то же, что с Сажеруком? Не это ли делают с нами любимые истории? Однажды проглатывают тебя. Уже многие места напоминали Нияму о сказках его матери: лесная поляна с дикими стеклянными человечками. Или песчаный берег, где в волнах ему почудились русалки. О лесных женщинах ему не рассказывали, как и Читающей Тени, но Ниям был уверен, что Лилия со своим цветочным лбом вдохновила бы мать на новую историю. Как все, что она слышала, видела или обоняла. «Это у нас в роду, – только и сказала мать, когда кто-то спросил ее, откуда этот дар к сказаниям. – Моя бабушка рассказывала истории при дворе одного короля пустыни, пока ей не пришлось бежать, потому что он хотел на ней жениться. Так, по крайней мере, она всегда говорила. Но ведь все истории где-то действительно происходили, разве нет?»
Дом казался покинутым. Деревянная дверь, которую обрамляла мозаика, частично прохудилась, а замок на цепи проржавел. Ниям глянул вдаль по переулку, и вдруг ему почудилась мать, но то был силуэт Лилии. Баптиста и Йехан стояли с ней рядом.
