Айеша допела последнюю часть песни и улыбнулась, застигнутая врасплох наличием слушателей.
– Простите. Надеюсь, это не я вас разбудила?
Улыбку Айеши продолжало омрачать то, что ей пришлось перенести в доме Читающей Тени. Она улыбалась так, словно не до конца верила, что для этого в жизни остались причины.
– Какие чудесные картинки в этой книге, – тихо сказала она. – Тот иллюстратор, который их нарисовал, был, наверное, настоящим художником. В них всегда открываешь что-то новое, и каждая деталь живая. Картинки говорят больше, чем слова, вам так не кажется? Потому что картинки знают о вещах, которым нет названия. Мне очень помогает смотреть на них, когда в мои сны прокрадывается Читающая Тени.
Она переглянулась с Ниямом.
– Мелодия, которую ты сейчас напевала, – сказал Сажерук. – Откуда ты ее знаешь? Я слышал ее иногда от своей матери.
Айеша указала на страницы книги:
– Эта песня приходит мне в голову, когда я смотрю на эту картинку.
Сажерук посмотрел на нее с изумлением.
Он присел рядом с Айешей и убрал камешки, которые держали страницы раскрытыми, подставляя их теплу огня.
Сажерук склонился над картинкой, на которой Бальбулус изобразил его жену. Он разглядывал ее так, будто видел впервые.
Платье Роксаны стало светло-зеленым, а кожа снова приобрела живой оттенок.
– Наверное, это все-таки огонь, – сказал Ниям. – Или все наши слова.
Почему бы темное колдовство не сломать любовью? В такое он был готов поверить. Но Сажерук помотал головой. Он взял книгу из рук Нияма и принялся торопливо перелистывать страницы. Потом снова положил книгу перед Айешей.
– Это моя дочь, Брианна. Мы с Йеханом тебе о ней рассказывали. Ты могла бы спеть и для нее? – Голос его прозвучал так настойчиво, что разбудил Хивин и Баптисту.
Айеша посмотрела на портрет Брианны, нарисованный Бальбулусом.
– На этой картинке все серое, – пробормотала она. – Такое серое, как будто в мире никогда не было никаких красок. Как будто не было ни любви, ни радости.
Она на мгновение закрыла глаза, будто желая забыть все, о чем напомнил ей серый цвет. Потом взглянула на свою сестру, будто прося о помощи.
Хивин присела рядом с ней и взяла ее за руку.
Айеша напрягла плечи, вглядываясь в картинку Брианны.
– При ней я слышу другую мелодию, – сказала она. – Красивую, но печальную.
Мелодию, которую она запела на сей раз, Ниям никогда не слышал, но почувствовал в ней сердечную боль Брианны и всю ее потерянную любовь. Ее платье стало голубым, цвета печали, а рот разрумянился, как будто она только что поцеловала Козимо.
Айеша посмотрела на Нияма и улыбнулась:
– Ее волосы… Как будто она поймала в них огонь своего отца. Мне кажется, я должна спеть для каждого из них, не так ли?
– Если можешь. – Сажерук подсел к Нияму.
Баптиста же поднял книгу так, чтобы Хивин могла переворачивать страницы и подставлять картинки своей сестре.
Мелодия для Фарида плясала как огонь, когда он играл с ним, и окрасила его одежду в красное и черное, как его волосы. Песня Айеши для Мортимера повествовала не только о переплетчике, но и о Перепеле. Когда ее голос вернул Мортимеру цвет, Нияму захотелось положить на страницу ладонь и ощутить то тепло, которое дарило ему воспоминание о друге в минуты опасности.
Хивин долистала до Мегги, когда подошли Йехан с Лилией. Ниям заметил отсутствие Орфея, но ничего не спросил. Ему было все равно, куда тот подевался. Сейчас для него существовали только картинки, нарисованные Бальбулусом, и голос Айеши, который, словно солнце поутру, возвращал миру на страницах книги краски. Глаза Йехана наполнились слезами, когда Хивин показала ему картинки его матери и сестры.
Девять мелодий… Айеша слышала их в картинках Бальбулуса, и его искусство благодаря ее голосу снова становилось тем, что сберегало людей, вместо того чтобы их проглатывать.
Песня для Мегги гласила о странствиях и новых местах, а песня ее матери была подобна пению ласточки. Для Элинор Айеша пела с улыбкой, а мелодия для Дариуса походила на его робкий, мягкий голос.
Последняя картинка, которая еще оставалась серой, изображала Фенолио, и лицо Сажерука на мгновение приобрело такое выражение, будто он желал, чтобы старик оставался в книге. Огненный Танцор все еще боялся Чернильного Шелкопряда. Но Ниям расслышал в песне Айеши и все то, что он к тому времени узнал о Фенолио благодаря Сажеруку: смех детей на рыночной площади, которым Чернильный Шелкопряд рассказывал свои сказки.
Красный, оранжевый, солнечно-желтый, лиственно-зеленый, небесно-голубой, индиго и пурпур… Эти краски прогнали серое Читающей Тени, как радуга, которую оставляет на небе окончание затяжного дождя. И когда голос Айеши снова смолк, переплет книжки больше не был серым. Он стал красным. Как любовь, которую она нашла для каждого, кто был на картинках.
Они все переглянулись и увидели в глазах друг друга надежду.
