Это снова навело его на мысль о тяжелом фолианте с бурой обложкой, на которой сияло грязным золотом рассветное солнце. Вешниц когда-то читал ему из этой книги. Стефана тогда необычно тяжелый приступ уложил в постель. Страшная слабость не давала подняться, и будто в тумане склонялось над ним обеспокоенное, виноватое почему-то лицо Катажины. Отца тогда не было дома, а был вешниц. Он зашел к мальчику поздно вечером, увидел, что тот не может спать, и тогда, ворча, принес эту книгу. Стефан уже не помнил, что услышал тогда; но помнил, что притворялся больным, чтоб вешниц почитал еще. После он отыскал книгу в библиотеке, но едва успел полюбоваться заброшенными кладбищами и зловещими замковыми башнями на гравюрах да прочитать надписи под ними, как его застал отец и отчитал за то, что берет недозволенное. И тяжелый том из библиотеки пропал – как ни искал Стефан, презрев отцовский запрет, так и не нашел.
Стоило бы спросить у цесарины – у нее наверняка найдется копия…
Парад в честь Лотаря Освободителя проходил в последний весенний месяц, когда булыжники на площади становились чистыми и гладкими, а в голубом вымытом небе гостило солнце и золотило все, что не было позолочено в его отсутствие руками человеческими. Из всех праздников Державы день Освободителя был самым светлым, самым ярким и самым шумным. Грохотали по булыжникам копыта разукрашенных коней, тяжким неумолимым громом отдавались шаги полков. Полки эти, растягиваясь по площади и Цесарской дороге, строились ровными безупречными квадратами и не столько ослепляли яркостью униформы, сколько поражали необыкновенной слаженностью и поворотливостью. Двигались они едиными волнами, заливающими все пространство двора и близлежащих улиц. Даже выражение их лиц казалось одинаково упоенным. Стефан всякий раз взирал на эти парады со смесью досадливого восхищения, страха и зависти. Даже ему – когда-то, в другой и чужой, казалось бы, жизни, рубившемуся с этими красными мундирами – теперь они казались схожими со святыми, настолько просветленным был лик каждого, настолько четко выписывалась на их лицах готовность тут же, не сбиваясь с шага, отправиться в бой, сложить голову за цесаря…
Лотарь принимал парад. Глядя на него сейчас, Стефану трудно было представить, что это его друг, что его приходилось поить рябиновкой во время приступов хандры, что он вообще – человек. Лотарь, прямо и гордо восседающий на белоснежном дражанском жеребце, казался существом из другого мира. Никакой излишней роскоши, вместо тяжелой, усыпанной самоцветами короны – тонкий золотой обруч, сияющий в гриве светлых волос. В отсутствие подчеркнутой царственности Лотарь казался царем истинным, призванным вершить суд и на земле, и за земными пределами. Казалось, строгое одухотворенное лицо взирает на тебя с небес, куда простому смертному не дотянуться. Любой, кто увидел бы Лотаря сейчас, понял бы без труда, отчего в Остланде его образ затмил исконного Разорванного бога и даже в мужицких мазанках вместо икон вешали портрет цесаря. Тот непонятный бог далеко, не он помог остландцам овладеть этой землей, не он построил спасительную Стену, отгородив от множества врагов, нет, то был цесарь… И за цесаря они будут воевать, отрывать зубами новые и новые куски земли, когда невмоготу станет за Стеной сидеть.
Парад все не кончался, войско было похоже на чудесную махину, что повиновалась единственно голосу Лотаря, разносящемуся по площади. Стефан угрюмо подумал о недавнем «Совете за чаем». Глупцы, какие глупцы… С несколькими легионами Марека, с недообученными студентами Бойко – против этих?
У Яворского хотя бы была армия – прореженная, лишенная оружия, но армия. Спасибо деду Лотаря, рассудившему, что в Бялой Гуре знать с большей охотой ринется друг на друга, чем на внешнего врага. Потому те, кто собрался под знаменами воеводы, еще помнили, как держать оружие…
«И что толку в свободе? Эти несвободны – но вот они, маршируют, счастливы и любое войско могут стереть с лица земли оттого, что едины. А у нас была воля, и что мы с ней сделали? Собачились друг с другом, пока другие присматривались к нашим границам. А теперь, пожалуйте, объединились. Так поздно…»
Стефан недолго наблюдал за зрелищем – глаза скоро заволокло слезами, и он то и дело вытирал их. Стоящие рядом подумают, что советник до сих пор оплакивает свое несчастное княжество, не устоявшее под таким напором. Цесарские маги постарались на славу, и солнце с небес лилось нещадно, так что Стефан едва выстоял парад. Едва стало возможно уйти, он с облегчением забрался в темную карету и велел везти домой, где ждала его кружка свежей бычьей крови. О чересчур поспешном его уходе шептаться не будут – иногда полезно быть белогорцем.
Отставив кружку, он посидел немного, чувствуя, как проясняется голова и возвращаются силы. От крови ему становилось все лучше… и солнце он переносил все тяжелее.
