Я не спускал глаз с Оддни после того, как она чуть не сорвалась с обрыва. На самом деле я не думаю, что она действительно чудом спаслась от неминуемой гибели, скорее Петра все драматизировала. Во всяком случае, такое у меня возникло ощущение. По крайней мере, истошно вопить было лишним.
Но как бы то ни было, на обратном пути я держу ее за руку, хотя сейчас ей самой уже стало смешно. Она наотрез отказалась идти домой – сказала, что все слишком бурно на нее реагировали.
– Ну, даже если б я сорвалась – что такого? – шепчет она мне. – Зато тогда бы я от всего отделалась.
У меня есть подозрение, что Оддни давно боялась этих выходных с родней, хотя ничего подобного не высказывала. Эта боязнь проявляется в том, что она не может сосредоточиться, а иногда, когда я прихожу с работы, от нее исходит запах, который она не в состоянии замаскировать духами. Она стала скрывать от меня, что выпивает, и это что-то новенькое, и цель мне непонятна. Я не могу взять в толк, из-за чего ей понадобилась эта игра в прятки.
– Оддни, милая, а может, уже хватит? – тихонько произносит Эстер, указывая на фляжку в ее руке.
Оддни хохочет:
– Эстер, ну, не надо, раньше ты не была такой занудой.
Эстер сжимает губы.
Оддни рассказала мне, что Эстер «ваще не умела развлекаться», когда они были молодыми. Тогда у них с сестрой было больше общих интересов. И они часто ходили вместе развлечься, пока Ингвар сидел над учебниками.
В гостинице я принимаю душ, надеваю рубашку и брызгаюсь одеколоном. В парадной одежде мне всегда не по себе, обычно я довольствуюсь джинсами, и сегодняшний вечер – не исключение.
Я интересуюсь у Оддни, хочет ли она, чтоб я ее подождал, но она велит мне спускаться. Внизу я сажусь в баре, заказываю кока-колу и сижу, пока не подходит Харальд, муж Эстер:
– Ну что, уже начали? – И он жестом подзывает официанта. А сам садится рядом со мной и заказывает виски. – А что это ты пьешь?
– Кока-колу, – усмехаюсь я.
Харальд, кажется, удивлен:
– А чего-нибудь нормального не будешь?
– Не-а. Не в этот раз. – Он смотрит на меня и ждет. Наконец я уступаю и добавляю: – Уже год, как веду трезвый образ жизни.
– Ну-ну, – тянет он, принимая свой заказ у официанта. Я чувствую, что моя трезвость ему некстати, потому что он сразу начал рыскать глазами в поисках другого собеседника. Может, он считает, что если человек вынужден отказывать себе в алкоголе – то это слабость.
А я-то не вынужден, я сам решил.
– Что случилось? – спрашивает Харальд, с причмокиванием отпивая виски.
– Мне не нравилось, каким я был, пока пил, – отвечаю я. – Просто на себя не похож.
– А это плохо? – смеется Харальд.
– В моем случае – да.
– А в моем как раз нет. – Харальд разражается хохотом. Я собираюсь ответить, но тут в бар входит Ингвар, и они с Харальдом начинают беседовать о чем-то своем.
Я потягиваю газировку и даже не пытаюсь слушать их разговор. Я мог бы ответить Харальду, что когда я пьян, я не то что не похож на себя – даже не узнаю себя. Я становлюсь вспыльчивым, распускаю руки. Захожу дальше, чем мог бы себе позволить в трезвом виде. Поэтому я уже почти год не пью. Потому что боюсь, что под воздействием алкоголя я что-нибудь отчебучу.
Сейчас
Воскресенье, 5 ноября 2017
Название гостиницы было вырезано на деревянном указателе у шоссе.
Сама гостиница открылась весной, и Сайвар читал репортаж о ее строительстве: роскошный отель на Снайфетльснесе, спроектированный в соответствии с экологическими требованиями. Работал над проектом какой-то жутко знаменитый зарубежный архитектор, имя которого вылетело у Сайвара из головы, он не очень хорошо разбирался в этой тематике.
Но он помнил слова того архитектора, что разработка освещения в гостинице – задача первостепенной важности. Сейчас, днем, это освещение было мало заметно, ведь выигрышнее всего оно должно было смотреться в темноте. Снаружи гостиница казалась просто глыбой цемента среди коричневато-зеленой и серой лавы.
На верхнем этаже была пристройка, выступающая из здания, поддерживаемая бетонными столбами, под которыми располагался вход на нижний этаж. Сайвар раньше видел фотографии этой конструкции и также читал о ней. Это была, как выражались архитекторы, гостиная для созерцания пейзажа. Там постояльцы могли сидеть в тепле холодными зимними вечерами и любоваться северным сиянием.
Звучало это, конечно, очень романтично и красиво, но Сайвар подозревал, что такое любование возможно, только если выключить все освещение и в зимнее время регулярно мыть стекло. К тому же зимой в этой гостиной, наверно, было холодно, а летом – как в парнике.
– Эта семья арендовала гостиницу на выходные, – сообщил Хёрд, припарковывая машину рядом с черным «Рендж Ровером».
– Всю гостиницу? – Сайвар посчитал доходящие до пола окна на верхнем этаже – как он полагал, окна номеров. На этой стороне их было пятнадцать.
– Да, всю, – подтвердил Хёрд.
– А сколько их там, я забыл?
– Где-то человек двадцать-тридцать.
