Мама привезла ее из-за границы в качестве запоздалого подарка на мой день рождения. Он был призван возместить то, что про сам день рождения она забыла и в те выходные купила билет в Париж на какие-то курсы. Она вела себя так, как будто совершила чудовищную ошибку, и какое-то время я позволяла ей думать, будто и в самом деле обиделась. Я считала, что для разнообразия будет неплохо, если она станет смирной и сговорчивой. А она привезла эту сумку от «YSL» стоимостью более двухсот тысяч крон.
– Эта сумочка так напоминала мне о тебе, что я просто не могла… – сказала тогда мама и с интересом смотрела на мое лицо, пока я открывала коробку.
На этот раз мама угадала. Аксессуар оказался совсем в моем стиле, черный с золоченым логотипом, и в кожаный ремень тоже было вплетено нечто позолоченное.
Вечером я сфотографировалась с этой сумочкой, а на следующий день в прессе появились заголовки: «Петра Снайберг подарила дочери на день рождения сумку от «YSL» – в сопровождении фотографии, которую я сделала.
Два дня эта новость была в топе наиболее читаемых на одном новостном сайте. Я чувствовала себя так, будто в школе все судачат об этом. Как будто я никуда не могу спокойно пойти, а меня всюду сопровождают чужие взгляды.
С тех пор я почти не носила эту сумочку. После шумихи в прессе мне уже не было приятно смотреть на нее. Новость испортила все то хорошее, что заключалось в мамином подарке.
– Нам скоро пора идти на ужин, – говорю я Харпе, и она возвращает мне сумочку.
– Да, точно, – зевает она. – До скорого.
По дороге в номер я осознаю, что все вокруг в движении. Пол и стены пляшут, дверная ручка не стоит на месте. На миг я забываю, как открывать дверь собственного номера, просто застываю перед ней, и тело чуть кренится. Я смеюсь: ситуация кажется мне забавной. Но вот я слышу голоса и пытаюсь взять себя в руки. Я ни с кем не хочу встречаться: не сейчас и не в таком виде.
Вскоре я вспоминаю про приложение, и мне быстро удается открыть дверь.
– До ужина полчаса, – шепчу я самой себе и закрываю дверь. – Полчаса.
Ари нигде не видно, и я с облегчением вздыхаю. Хотя встречи с ним я не боюсь. Ведь он не станет рассказывать маме или папе.
Я бросаю взгляд на часы, ухожу в ванную и раздеваюсь. Некоторое время стою перед зеркалом и смотрю на себя. Затем возвращаюсь в комнату, сажусь на кровать и поглаживаю позолоченные буквы на сумочке – мамином подарке.
Однажды вечером я совершила ошибку: стала читать комментарии под той новостью. Большинство из них – о том, что я, мол, избалована, а кто-то написал, что я явно оторвана от реальности. Но большинство спрашивали: «А это точно новость?» – и делали вид, что не знают, кто моя мама и кто я. По-моему, они писали неправду, ведь все узнали, кто моя мама, после того, как дела у ее фирмы пошли в гору. Ее регулярно рекламируют по телевизору, в газетах, на билбордах по всему городу. И везде большая фотография мамы: красиво вьющиеся темные волосы и алая помада.
Один комментатор написал: «Да кто ты вообще такая?» Мол, с этой девчонкой что-то не так. Некоторые стали защищать меня и сказали, что мне всего шестнадцать и родителей я не выбирала.
Из-за этих комментариев я начала гадать: неужели это и есть то, что люди на самом деле думают обо мне и моей семье? Ведь они с нами совсем не знакомы. Мне показалось, что люди считают, будто мы какие-то не такие, как они: что у нас нет чувств или мы не можем прочитать то, что про нас пишут.
Мне решительно захотелось ответить им, и я дошла до того, что написала ответ на один комментарий. Начала печатать – и уже не могла остановиться. Пальцы порхали по клавиатуре, а когда я наконец очнулась, руки у меня были влажные, дыхание частое и поверхностное, словно я бегала. Я перечитала написанное и вообразила, какова будет реакция, если я и впрямь вывешу это в интернет.
Палец лежал на кнопке «Enter», а сердце бешено колотилось.
«Всего одно движение, – подумала я. – Одно крошечное движение – и всем станет известно, что со мной в жизни случалось».
Но в конце концов я отдернула руку и стерла все. Сейчас я думаю: «Интересно, если бы я все рассказала, стало бы легче? Кто-нибудь вообще поверил бы мне или мои слова опустились бы вниз в ленте, как и та новость?»
Когда я вернулась в номер, Гест только что вышел из душа.
Сейчас он застегивает рубашку перед зеркалом, волосы у него все еще влажные. В комнате стоит пар, и я открываю окно. Сквозняк колышет тонкие шторы.
– Похолодало. – Я выглядываю на улицу. Но вижу лишь на несколько метров вперед: там кромешная тьма, а комната ярко освещена.
– Где ты была? – интересуется Гест.
– Внизу задержалась поболтать, – отвечаю я. – С Хауконом Ингимаром.
– А-а. – Гест надевает галстук. Он никогда не был фанатом Хаукона, и ему кажется, что тот – как подросток, у которого нет ни амбиций, ни планов на будущее. Впрочем, если честно, это довольно верная характеристика. – И какие же у него новости?
– Да почти никаких. С девушкой расстался.
– Той певицей?
– Нет, той бразильянкой. С певицей он уже давно расстался.
