Гест завязывает галстук и сосредоточенно изучает себя в зеркале.
Я говорю, что пойду в душ, захожу в ванную и запираюсь. Кладу пакетик, который дал мне Хаукон, на столик возле раковины и смотрю на него. На вид он маленький и безобидный, но у меня начинает кружиться голова – и не только из-за напитка, который я выпила в баре.
Разумнее всего было бы спустить содержимое в унитаз, но Хаукону это явно не понравится. Как ему вообще пришло в голову дать мне это? Не думает же он в самом деле, что я стану употреблять наркотики?
И вдруг я вспоминаю, что два или три года назад мы с Хауконом встречались в городе. Я тогда пригласила сотрудников «Интерьера» в ресторан. Мы сходили в одно заведение в центре и сильно напились – а может, это только я сильно напилась. Я помню, что вместе с несколькими другими из нашей группы нашла караоке-бар и пела там «All by myself», держа в руке красный коктейль, который проливался на мою белую блузку, – сейчас это кажется похожим на какой-то эпизод из «Дневника Бриджит Джонс»: настолько же безалаберно и грустно.
Я встретила Хаукона Ингимара, пока курила перед караоке-баром, и пошла с ним в другой бар, где все были невероятно молодые, музыка до нелепости громкая, а толпа такая, что невозможно двигаться. А хуже всего было то (стоит только подумать об этом – я уже морщусь), что мы с Хауконом ушли в туалет, и он вынул пакетик – совсем такой, как лежащий передо мной, – и я ничтоже сумняшеся втянула содержимое себе в нос. И даже ни на миг не задумалась, разумно ли это.
«Прискорбно», – вот какое слово приходит мне на ум. Я прискорбна.
Я беру пакетик и запихиваю глубоко в недра сумочки. А потом раздеваюсь и принимаю душ. Лейка душа свешивается прямо из потолка. Я закрываю глаза, вскидываю голову, даю мощному потоку горячей воды обрушиться на лицо.
Сквозь шум струй я слышу, что в дверь стучат, и выключаю воду.
– Что?
– Я вниз спущусь, – говорит Гест.
– Хорошо.
Дверь захлопывается, а я вылезаю из душа, закутываюсь в полотенце и выхожу из ванной.
Шторы все еще раздвинуты, и за окном ничего не видно. Я приглушаю освещение в комнате, подхожу к окну и дотрагиваюсь до холодного стекла пальцем. В отдалении различаю крошечный огонек, вроде движущегося оранжевого фонарика. Горящая сигарета?
Я придвигаюсь поближе к стеклу, и огонек тотчас исчезает. Невозможно определить, насколько далеко он был. Темнота на улице настолько густая, что, даже приглушив свет, я все равно ничего не разгляжу.
«Но меня может увидеть кто угодно».
Я пячусь прочь от окна, крепко придерживая полотенце, и решаю одеться в ванной. Там облачаюсь в зауженные черные брюки с высокой талией, туфли на каблуках и футболку, которая сидит в точности как надо. Стоила она столько же, сколько туфли, и большинство сочли бы, что отдавать такую сумму за футболку нелепо.
Я купила ее в Париже несколько лет назад, в тот период, когда мы с Гестом регулярно ездили на выходные за границу. Когда Лея и Ари были маленькими, мы жили ради этих поездок. Нашим лучшим временем были те вечера, когда мы убегали от ответственности, от беспорядка и плача дома, и проводили время только вдвоем. Ходили по увеселительным заведениям, пребывали в своем мире и видели лишь друг друга. А затем возвращались в гостиницу и много часов занимались любовью. Как я по всему этому скучаю! Сейчас мы ничего вместе не делаем. Я пью дома, а Гест гуляет с друзьями. Я осознаю, что уже долго не думала о наших с Гестом хороших временах.
Звонит телефон, и я вижу на экране мамино имя.
– Петра, ты собираешься спускаться? Все уже сели за стол, а ты чем занимаешься?
Я говорю ей, что скоро буду, только закончу краситься. В конечном итоге брызгаю на запястья духами и тру ими за ушами. Моя сумочка стоит у раковины, и я неотрывно смотрю на нее. Трудно совладать с мыслью, что придется целые выходные жить в одном месте со Стеффи.
Я не могу обвинить ее в том, что мне трудно рядом с ней, не испытав при этом угрызений совести и страха. Эти чувства целыми днями преследуют меня, а рядом со Стеффи становятся просто невыносимыми.
Носить в себе тайну отнимает силы. Это бремя много лет отравляло меня и влияло на общение с семьей и друзьями. Я не могу полностью быть самой собой, потому что мне кажется, что я не заслуживаю быть счастливой после того, что наделала.
– Закуски подадут все сразу или по очереди? – Голос у Харальда такой, словно речь идет о чем-то ужасно важном. Эстер, его жена, стоит рядом с ним и беседует со своей снохой.
– Все сразу, – отвечаю я и добавляю, что их всего две: карпаччо из говядины и тигровые креветки.
– Отлично. Наверно, речь лучше всего произнести под закуски.
Мне кажется, что разговаривает он сам с собой, но все же я произношу:
– Отличная идея. Я прослежу, чтоб между закусками и основным блюдом прошло достаточно времени.
– Хорошо, – соглашается он и уходит, перестав обращать на меня внимание.
