Не то чтобы она когда-нибудь с кем-нибудь обошлась некрасиво или невежливо. Она никогда не проявляет высокомерия – напротив. Но все же что-то такое у нее есть – что-то, чего я никогда не могла полностью понять, что дает мне уверенность в том, что мама всегда делала различие между нами и другими.
– В лечении, мама, ничего страшного нет, – объясняю я. – Может, ей это как раз будет полезно.
– Ах, это не то.
– Что именно?
Мама делает глоток белого вина из своего бокала.
– Это у нее какое-то временное упрямство. Она недовольна после того, как мы поговорили… об этом вот.
– О чем?
– Ну, ты знаешь. – Мама поровнее ставит бокал на столе.
– Но вы же это не всерьез? – Я вспоминаю, что мама не так давно хотела предложить выкупить долю Оддни в предприятии, но не думала, что она сделает это на самом деле.
Она вздыхает:
– Я думала, так будет проще для нее. У нее и так забот хватает с Хауконом и с самой собой.
– Но мама…
Мама сжимает губы:
– А мужчина, с которым она…
– Триггви?
– Да. – Мама делает вдох, словно ей становится дурно уже от одного его имени. Она слегка наклоняется вперед и вполголоса добавляет: – Оддни недавно говорила, что они собираются зарегистрировать брак. Ты в это веришь?
– И?
– Моя сестра, как известно, никогда благоразумием не отличалась, – хмурится мама. – Я просто боюсь, что она примет какое-нибудь поспешное решение. Что-нибудь, о чем потом будет жалеть. И что… да, повлечет за собой последствия.
Мне хочется бросить маме в лицо, что она опасается вовсе не за Оддни, а за деньги, но я молчу. Я оглядываюсь и вижу, как Триггви держит Оддни за руку под столом. Она как будто успокоилась, но все же продолжает без остановки пить. А перед Триггви на столе стоит только бутылочка колы, никакого спиртного.
Судя по всему, Триггви никогда не делал ничего, чтоб снискать отвращение мамы. Мне кажется, она только разок взглянула на него и решила, что он относится к «другим», а не к «нам». И я примерно понимаю почему. Он одевается как какой-нибудь житель Техаса – в клетчатые рубашки и ковбойские сапоги, а волосы у него длинные и жидкие. Но мне он знаком только с лучшей стороны, и я вижу, как он заботится об Оддни. Выглядит он на редкость безобидно.
Мама как будто прочла мои мысли, она наклоняется ко мне и шепчет:
– Оддни не в лучшей ситуации. Давно уже. А бывают люди, только и ждущие, чтоб этим воспользоваться. – Мама так близко ко мне, что я вижу, как помада стекла ей в тонкие морщинки вокруг рта. Она откидывается на спинку стула, изображает улыбку, которая не сочетается с темой разговора, берет бокал с вином. – Мы должны беречь то, что принадлежит нам, Петра. Окружать себя только людьми, которым мы доверяем, понятно?
Мне понятно, хотя понимать такое я не желаю.
Тут раздается звон, словно стучат железным предметом по бокалу.
Ингвар, мамин брат, встает на сцене и ждет, пока все замолчат:
– Дорогие родичи, дорогая семья! Дорогие друзья!
Мне требуется что-нибудь покрепче вина. Гораздо крепче, а то я этот вечер до конца не высижу!
С каждым выпитым бокалом голоса становятся все громче. Мне жаль бедных официантов, которые уже сбились с ног, принимая столько заказов.
– У тебя в мастерской работы много? – спрашивает Ингвар, изображая интерес.
– Когда как, – отвечаю я. – Зимой обычно запарка.
Пока я произношу это, чувствую, как его взгляд перемещается в другое место. Никому в этой семье моя работа не интересна, они спрашивают только из вежливости. Как будто кроме работы они никаких тем для разговора придумать не в состоянии.
– Да, конечно. – Эстер вежливо улыбается и прихлебывает шампанское. На бокале остается помада винно-красного цвета. Нам говорить почти не о чем. По-моему, можно гарантировать, что она никогда не переступала порог столярной мастерской. Не то чтоб я от кого-то отмежевываюсь, но мы принадлежим абсолютно разным слоям общества. У нас разные и опыт, и воззрения.
– Мы тут на днях машину разбили, – начинает Харальд, когда молчание затягивается на несколько мучительных секунд. – Остановились на красный, а она сама собой покатилась – и прямо в зад тому, кто ехал впереди! Основной удар пришелся на бампер, а та машина впереди – вообще в лепешку. «Ярис». Это просто какие-то ведра с гайками.
Я уверен: Харальд забыл, что я работаю в столярной мастерской, и думает, что в авторемонтной. Но для него между ними, наверное, нет особой разницы. Я его не поправляю, а отвечаю что-то насчет малолитражек. Харальд смеется. Вот и поговорили. Теперь им снова можно переключаться на разговоры о своих знакомых, друзьях семьи и деловых партнерах.
В этой семье нет никого, кто бы работал руками. И на работу они ходят в костюмах и рубашках, а не в жилетках и спецовках. И домой возвращаются такими же чистенькими, как ушли, а не в опилках и краске, и в носу у них не стоит запах олифы.
– А у вас в фирме как дела? – спрашиваю я Ингвара в свой черед.
– Блестяще. Сейчас… – Ингвар заминается. – Сейчас времена хорошие. Рыбы в море много, а значит, и мы довольны, правда?
– Ну да.
Ингвар поворачивается и что-то говорит Харальду.
