Биргир не очень активен в соцсетях, у него есть страничка в «Инстаграме», куда он почти не загружает никаких изображений. Но на ней есть парочка снимков, сделанных в его городке в Швеции. Дом, где он живет, желтый, крыша красно-коричневая, окошки белые. Все очень по-шведски. На одном снимке Капитан, его собака. Он – помесь лабрадора с бордер-колли, черно-белый. Этого пса Биргир любит больше всего на свете.
«Наверно, потому что я единственный ребенок в семье, – когда-то написал он. – Капитан у меня как бы вместо брата».
У меня часто складывается впечатление, что Биргир одинок, хотя это и странно, ведь он такой симпатичный и у него так много друзей. Но мне ли не знать, что можно быть одиноким, даже если вокруг тебя полно народу!
Биргир рассказывал, что любит сидеть в кафе и наблюдать за прохожими. О них он придумывает разные истории, пытается угадать, чем они занимаются и куда идут.
Я гляжу на имя Биргира на экране и мечтаю: «Вот бы он был рядом со мной!» Я ощущаю, что мы с ним близки совершенно по-особенному. Эта близость настоящая, глубокая, и я хочу показать ему, что намерения у меня серьезные.
Я листаю нашу переписку, перечитываю сегодняшний диалог и натыкаюсь на его фразу: «Пришли фото».
«Надо же, фото», – думаю я. Он имел в виду фото гостиницы или чего-то другого? Ну уж явно не гостиницы: их он и в интернете может найти.
Я улыбаюсь про себя и поднимаю телефон. Потрет получился немного расфокусированным, а вспышка слишком яркая, и я похожа на привидение.
Я зажигаю лампу у кровати и фотографируюсь снова. Делаю несколько снимков – таких, на которых я улыбаюсь, а еще другие снимки. На которых я показываю кое-что еще. При взгляде на которые он наверняка захочет встретиться со мной поскорее.
У меня от усталости спина болит так, что отдает вниз до самых пальцев ног. И я жду не дождусь, когда смогу лечь в постель после смены.
Большинство постояльцев разошлись по номерам, и в гостинице воцарилась тишина. Мне всегда так приятно бродить здесь по вечерам или рано утром, когда вокруг спокойно.
Сегодняшний вечер прошел более бурно, чем я предполагала. Я думала, что семья вроде этой будет аккуратнее обращаться с алкоголем, будет благоразумнее. Конечно, они в гостинице одни, никто их не увидит, не разболтает. Может, как раз поэтому они и позволяют себе лишнее, легкомысленнее относятся к тому, что говорят или делают.
– В девчачьем туалете кто-то наблевал. Ты не могла бы… – Выражение лица у Эдды извиняющееся; она знает, что наведение чистоты не входит в мои обязанности. Но с тех пор, как я поступила сюда, мне давали самые разнообразные поручения, даже не соответствующие моей должности. Что и говорить: всем известно, что я всегда на все согласна.
– Конечно, – отвечаю я. – Уберу и пойду спать.
– Яркий получился вечер, – говорит Эдда, потирая затылок.
– Уж повеселились так повеселились, – соглашаюсь я.
– Правда ведь? – улыбается Эдда. – По-моему, все они остались очень довольны.
– Вот и мне так кажется.
Эдда наклоняет голову и прощается со мной. Я слышу, как открывается дверь, как за ней завывает ветер и как Эдда осторожно ее закрывает. Она такая приятная женщина, а эта гостиница – ее любимое детище. Она все делает для постояльцев, и если они довольны, она расцветает. Я не могу понять, как она вышла за этого Гисли. У него в лицо прямо-таки впечатались злоба и разочарование в жизни. Очевидно, он так и не смог примириться с гибелью дочери – матери Элисы.
Я вхожу в женский туалет и вижу, что блевотина в основном в раковине. Это кто же так напился, что его в раковину стошнило? Неужели Лея? Она явно была пьяна, но сомневаюсь, что ее родители обратили на это внимание.
Лея чувствительная, но, кажется, родители не замечают, какая она ранимая, а вот я вижу. Мне это издалека заметно.
Я бы сказала, что в жизни я всегда была не участником, а наблюдателем. Прямо с самого детства. Из-за постоянных переездов я привыкла не искать слишком близких знакомств. Я бросила попытки заводить приятелей, пестовать дружбу, которой все равно скоро суждено прекратиться. В каждом классе, куда я переходила, я наблюдала за одноклассниками и старалась угадать, какую жизнь они ведут. У меня был дневничок, куда я записывала их имена и свои первые предположения о них:
«Анна – редко улыбается, читает книги, любит животных. Единственный ребенок в семье.
Тоур – не любит проигрывать. Спорт дается ему легко, а учеба плохо. У него старшие братья, а мама с папой вечно ссорятся».
И я продолжала наблюдать, а перед отъездом сравнивала, что думала о человеке в начале и то, что открылось позже. В последние школьные годы я достигла в этом такого умения, что почти всегда угадывала верно.
– Привет! – В дверях туалета стоит Хаукон Ингимар. Голос у него хрипловат, а глаза как будто полностью не открываются.
– Привет! – отвечаю я, снимая резиновые перчатки.
Я жду, что Хаукон скажет еще что-нибудь, но он молчит. Просто стоит и смотрит на меня, опершись на стену, а на губах у него слабая улыбка. Какая-то неприятная.
