Кода я остаюсь одна, меня охватывает нешуточный страх за Лею. А если у нее происходит что-нибудь серьезное? До сих пор я списывала ее перепады настроения и приступы раздражительности на гормональные колебания переходного возраста, но вдруг это что-то другое, более масштабное? Я считала, что она уже пришла в себя после проблем в старой школе, связанных с этими ее кошмарными тамошними подругами, но вдруг ей так и не полегчало? Может, Гест прав, может, как мать я чересчур халатна. И эгоцентрична.
Гесту кажется, что я эгоистичная и равнодушная, хотя прямым текстом он этого никогда не говорил. Я вижу это по тому, как он смотрит на меня. Он никогда по-настоящему не доверял мне как матери. Я помню один случай, когда Лее было три года. Я готовила еду и на миг отвернулась, чтоб найти что-то в холодильнике. И вдруг услышала испуганный крик Леи. Она протянула свою маленькую ручку к разделочному столику и схватилась за острое лезвие кухонного ножа, которым я резала лук.
Правда, я считаю, что она порезалась не так сильно, как казалось, судя по крику, скорее, испугалась, увидев, как из пореза льется кровь и капает на пол. Она все еще держалась за нож, а я схватила ее за руку и осторожно разжала пальчики вокруг острого лезвия.
И в этот миг в кухню вошел Гест, и первые его слова были: «Что ты сделала, Петра?»
Заметьте: не «что случилось», а «что ты сделала»!
Гест взял Лею на руки, обернул ее ручку кухонной тряпкой и отнес в машину. Он не стал ждать меня, а сразу уехал, и я смотрела им вслед: руки окровавлены, в духовке ужин.
Никогда ощущение бессмысленности не охватывало меня так сильно, как в тот миг!
Моя отстраненность – не из-за того, что я не интересуюсь, а из-за того, что боюсь совершить ошибки. Сказать или сделать что-нибудь, что оттолкнет от меня Лею.
Я открываю сумочку и достаю маленькую бутылочку водки, хранящуюся там с прошлого года, когда я ездила по работе в Лондон. Выпиваю ее всю в один присест, ощущаю жжение в горле и жар в желудке. Говорю сама себе, что сегодня вечером больше не буду думать о Лее: у меня еще будет потом время разобраться с ее проблемами.
Когда я выхожу из душа, Гест уже ушел. В воздухе витает запах одеколона. А на стуле у стола сложена его одежда. Выходная рубашка исчезла из шкафа, и выходные туфли тоже. Он принарядился и спустился вниз, не сходив в душ, не сказавшись мне.
– Добрый вечер! – здоровается Харпа, входя. – Сорри, я не знала, одна ты или с кем-нибудь.
– Я одна. – Я пытаюсь принять безмятежный вид. А ведь я едва не обмочилась от ужаса, когда в дверь постучали.
Кого я вообще ожидала увидеть на пороге? Того мужика, который подписывается «Гюлли»? Биргира?
Я откладываю телефон и думаю: не Гюлли ли послал мне то видео? Как бы то ни было, в переписке он всегда был вежливым и никогда не присылал мне ничего неподобающего. Ну, если не считать неподобающим сам факт, что мужчина в летах переписывается с девочкой-подростком.
Я подхожу к окну и чуть раздвигаю шторы, всматриваюсь в темноту. Но ничего не вижу: в комнате слишком светло.
– Ты на что залипла? – усмехается Харпа. – Там что-то интересное или как?
– Да ничего. – Я отворачиваюсь от окна. – Погода портится.
– Ну и? – Харпа смеется. – Мы же на улицу не собираемся?
– Наверно, нет.
Харпа окидывает меня взглядом.
– Ты что, заболела?
– Нет, – отвечаю я, проводя рукой по волосам. – Я только из душа.
– Окей. – Харпа улыбается уголком рта и садится на кровать Ари. Она одета в черное платье и нейлоновые колготки в черный горошек и держит черный рюкзак с красной кисточкой на собачке молнии.
– Что? – спрашиваю я, когда она перестает глазеть.
– Да ничего.
Со вчерашнего дня что-то изменилось. Харпа смотрит на меня иначе, и я не сразу соображаю, что это, наверно, связано с тем происшествием на Дьюпалоунском пляже. Наверняка Харпа думает о том, что со мной. Нормальная ли я.
Я лишь сейчас задумалась о том, что, наверно, родственники теперь судачат обо мне. Наверняка все считают, что со мной что-то не так.
Но во взгляде Харпы не тревога. Скорее, интерес.
– Вы завтра домой уезжаете? – интересуюсь я.
– Нет. Нам надо здесь побыть до следующей недели.
– А тебе не хочется здесь быть?
– Нет. В смысле да. Но… – Харпа поглаживает красную кисточку на рюкзаке. – Понимаешь, спать не у себя дома – это же утомительно, да? Постоянно ночевать в чужих кроватях, а собственные вещи таскать в сумке. А еще все эти гости, а я никого толком не знаю. Как-то так.
– Понимаю…
– Да, – вздыхает Харпа. – Но у папы всегда так.
– Тебе с ним не нравится?
– Не нравится, – признается Харпа. – По крайней мере, сейчас.
Мы улыбаемся друг другу.
– Пора бы нам вниз идти, – предлагаю я.
– Да-да. Пойдем. – Харпа серьезная, а потом вдруг как рассмеется, и лицо у нее становится озорным. – Я там только что была. Ну, у бармена.
– У той девушки?
– Какой еще девушки? – Харпа вскидывает брови. – Там парень. Симпатичный такой.
– Да? И что вы с ним делали?
– Да ничего особенного. Просто трепались.
– О чем?
