– Да. – Смаури тянется за графином с водой, наполняет стакан и подает мне.
– Спасибо, – говорю я.
Смаури шепчет:
– Что с тобой, Петра?
– Да ничего.
По выражению лица Смаури понятно: он мне не верит.
– Ну, просто… – Я допиваю воду. – Просто вот это вот все.
– Что «все»?
– Да все, – отвечаю я таким визгливым голосом, что мама, сидящая по другую сторону стола, поднимает глаза. Боже, как я пьяна! Я наклоняюсь к Смаури и шепчу: – Я все делаю не так.
– Что делаешь?
– Все!
– Петра, не надо так себя вести!
Я вдруг вспоминаю, как Смаури в последний раз меня ругал. Это воспоминание ярче, чем вид стола, за которым я сижу: я залезаю в свою комнату через окно, рубашка зацепляется за ветровой крючок и рвется. Я падаю на пол, лежу и смеюсь, но все же чувствую, что голове больно. Щупаю лоб, нашариваю мокрое. Передо мной пляшет лицо Смаури. И он говорит: «Петра, не надо так себя вести!» А потом в дверь стучится папа: «Что у вас там происходит?»
Кто-то стучит ложкой по бокалу, звон хрусталя разносится сквозь шум в зале. Смаури не сразу отводит от меня взгляд, словно чтобы убедиться, что я его послушаюсь. Но едва он отворачивается, я шарю взглядом по столу в поисках хмельного. Нахожу и отпиваю глоток.
Все глаза устремлены на дедушку, который, очевидно, приехал в гостиницу незаметно для меня. Дедушка Хаукон настолько дряхлый, что для того, чтоб встать, ему требуется помощь. Мама отгоняет его помощницу и сама помогает ему подняться. Дедушка занимает место перед столом и извлекает из кармана пиджака листок. Его руки дрожат, листок в них трясется, и на миг кажется, что он уронит его, но вот он как будто собирает волю в кулак и выпрямляется. Жилы у него вздуты, он несколько раз сжимает челюсти. Прочищает горло.
В зале воцаряется мертвая тишина, все смотрят на выступающего. Кажется, даже ветер за окнами умолк. И дедушка начинает скрипучим голосом:
Дедушкин голос пробирает меня до нутра, до костей. Я не могу оторвать от него глаз. В голове не остается места для собственных мыслей. В словах и интонациях есть что-то такое, отчего меня пробирает холодная дрожь. Лишь когда он заканчивает читать, я осознаю, что слушала затаив дыхание.
Я осматриваюсь и замечаю, что не на меня одну дедушкино выступление произвело такое впечатление. Брат Смаури качает головой, но потом начинает хлопать. Остальные подхватывают, а кто-то свистит.
Дедушка на это не реагирует. Складывает свой листок, убирает, и мама помогает ему добраться до своего места и сесть.
– Было замечательно! – шепчет мне Смаури, когда аплодисменты смолкают и возобновляются разговоры и шум.
Я киваю в знак согласия. Дедушка много совершил на своем веку, и мы – его семья – за многое ему благодарны. Но при этом у меня пробуждается комплекс неполноценности: а я – что сделала? Что совершила?
Я выглядываю в окно и всматриваюсь в кромешную мглу. В одном месте стекло замерзло, и вниз стекают капли, словно крошечные речки.
И вдруг мне кажется, что голоса вокруг отдаляются, а лампы одна за другой гаснут. Оконное стекло становится единственным, что я вижу, будто я сижу в зале совсем одна, вплотную к окну в темноте. И тут я замечаю ее. Руку. Ладонь, которая прижимается к стеклу снаружи.
Я ловлю ртом воздух, мне с трудом удается подавить вырывающийся из горла крик.
Я слышу, как кто-то спрашивает:
– Что? Что случилось?
Я не могу вымолвить ни слова и не отрываю глаз от стекла. Но вот я моргаю – и рука исчезает, а по стеклу бегут капли.
Сначала я чувствую холод. Он явственно ощущается, стоит лишь приблизиться к ресепшену, потому что струя холодного воздуха втягивается все дальше внутрь помещения. Потом я замечаю, что входная дверь нараспашку, а Лея стоит на пороге и смотрит на что-то снаружи. Лишь когда я подхожу к ней вплотную, я вижу того человека.
– Все в порядке? – спрашиваю я.
Человек за дверьми низкорослый, но крупный. Он явно долго пробыл на улице, его лицо обветрено, кончики волос и бороды начали замерзать, щеки с красными жилками.
– Да все тут нормально, – хриплым голосом отвечает он, и я, несмотря на ветер, чувствую сильный запах перегара. – Я вот пришел с подругой поздороваться.
Я тотчас смекаю, что это, наверно, тот человек, который, по словам Эдды, бродит вокруг гостиницы.
– Ты его знаешь, Лея? – спрашиваю я.
Лея мотает головой.
– Нет, – еле слышно произносит она.
