– Это же Петра! – через некоторое время восклицает Оддни. – Ты сам не видишь? Тут она гораздо моложе: тогда она еще была немного пухленькая и с такими густыми, растрепанными волосами. Это она, я уверена на все сто.
Я всматриваюсь в рисунок и действительно нахожу сходство с Петрой, дочерью Эстер и Харальда. Но не настолько сильное, чтоб быть уверенным на все сто. Не успеваю я опомниться, как Оддни забирает у меня телефон и зовет сестру.
– Смотри, Эстер, – она подает ей телефон. – Похоже на Петру?
Эстер наклоняется и кивает:
– А что это?
– Это нарисовал сын Триггви, – отвечает Оддни.
Эстер смотрит на меня с непонятным выражением лица, потом спрашивает, кто мой сын и как его зовут.
– Тедди, – говорю я, и уже одно его имя вызывает прилив гордости. – Моего сына зовут Теодор.
После ужина я обхожу туалеты, но они все более или менее чистые. Но все же я приношу новые ароматические свечи и ставлю на раковину, следя, чтоб в этот момент в мужском туалете никого не было. На деревянной столешнице я замечаю следы белого порошка и провожу по ним пальцем.
Порошок под кончиком пальца очень мелкий, и я точно знаю, что это за вещество.
Но я не удивлена. Я видела, как кое-кто, выходя из туалета, вытирал нос. Видела остекленевшие глаза и беспокойно движущиеся челюсти. Удивляет меня другое: как мало он старался это скрыть – да, впрочем, и все они.
Вот уж не думала, не гадала, что это семейство поведет себя таким вот образом! Я-то считала, что эти люди будут у нас следить за собой так же, как и в других местах. Но, может, именно здесь, в кругу семьи, они могут позволить себе выйти из-под контроля. Ведь здесь не надо бояться, что другие подумают или скажут. А о нас – персонале – и беспокоиться нечего. Они уверены: мы никому не проболтаемся. И вообще, для них мы вроде мебели – просто часть самой гостиницы.
Я уже выхожу из мужского туалета, но тут сталкиваюсь с крупным мужчиной. Это Харальд, догадываюсь я. Под мышками у него пятна пота. Он усмехается, глядя на меня:
– Ты дверью не ошиблась?
– Да я просто проверяю, все ли чисто.
– Мы тут все засвинячиваем? Работы тебе прибавляем?
– Да нет, что вы, я только…
– Папа, отстань от горничной, – говорит его сын, идущий следом.
Смаури снял галстук и расстегнул две верхние пуговицы на рубашке. Он ни капли не похож на своего отца, он гораздо стройнее, и глаза у него добрые. Такого человека, как Смаури, приятно было бы видеть в качестве врача, а вот Харальд больше похож на того, кто любит всеми командовать.
Когда я проскальзываю мимо них в коридор, Харальд шлепает по моей голой руке. Ладонь влажная, от Харальда пахнет потом и кислятиной, эти запахи скрыты под слоем дорогого одеколона – да только в такой поздний час он уже бессилен.
Не успела дверь закрыться, как я уже слышу журчание струи. Я спешу прочь: не желаю слушать, что делают отец с сыном в туалете.
В баре Арне наливает мне рюмочку, и мы пьем, повернувшись ко всем спиной. Когда я вновь оборачиваюсь, чтоб принять заказ у излишне шумного и настырного клиента, – конечно, улыбаясь, то вижу, что это Харальд: он уже вернулся и обнимает свою дочь Петру.
Пока наполняю стакан пивом, смотрю, как они танцуют: Петра в его объятиях кажется такой миниатюрной. Я вижу, как он улыбается ей и как сверкают их глаза, и чувствую в животе укол. Потому что, хотя в детстве я и жила в каком-то параллельном мире, где, как я сама себя убеждала, все идеально, мне никогда не удавалось по-настоящему нафантазировать себе отца.
Иногда я притворялась, будто мой папа по вечерам всегда приходит домой поздно, а уходит до того, как я проснусь. В одном месте, где мы с мамой жили, я всем рассказывала, что он работает за границей, на важном посту в армии. В ту пору я еще не знала, что исландские мужчины в армию вообще редко попадают[12].
Но я так и не могла как следует вообразить себе своего отца. Брюнет он или блондин, ласковый или строгий. Не могла представить звук его голоса.
Иногда я просила маму рассказать мне о нем, спрашивала, похожа ли я на него, знает ли он о моем существовании. Она всегда отвечала, что я похожа сама на себя, а мой папа такой же, как все. И что он прекрасно знает, где мы живем, и мог бы когда угодно зайти в гости.
А правда заключалась в том, что он так и не разыскал меня, просто потому что ему было совершенно наплевать.
Стоило мне назвать вслух имя «Теодор», все как-то напряглись. Эстер спрашивает, где он работает. Иногда мне кажется, что такой у их семьи способ оценивать других людей, определять, чего они стоят. А когда я отвечаю, что его нет в живых, Эстер ахает и охает и зло смотрит на свою сестру: зачем, мол, не предупредила. И она еще больше удивляется, когда я говорю, что когда Теодор погиб, он жил в Акранесе.
Эстер помнит ту аварию – по крайней мере, так она заявляет, но я не уверен, что это правда.
