Наверно, кому-то покажется странным, что имя Теодора не всплывало в разговорах с родственниками Оддни, но за год, что мы с Оддни жили вместе, мы крайне редко навещали Эстер и Харальда и разговаривали с ними отнюдь не на личные темы. Они мало о чем спрашивают и, кажется, совсем не интересуются моими семейными делами. И я сам как-то не испытывал потребности обсуждать Теодора с людьми, которые не были с ним знакомы. Мне кажется, я так и не смогу толком рассказать, какой он был замечательный, и что люди не поймут, как велика моя утрата и как сильно я горюю.
Когда мы с Нанной развелись, мы еще мало прожили в Акранесе, я жил там где-то месяц, а Нанна после той аварии снова вернулась к себе в Исафьордюр. Никто из нас не был особенно связан с Акранесом: мы переехали в этот город только из-за того, что Нанна нашла там работу, а еще нам казалось удобной близость к столице, учитывая, что Тедди собирался поступать в университет. А еще цены на жилье там были ниже, чем в Рейкьявике, а еще год назад открыли тоннель под Квальфордом, и дорога до столицы стала короткой…
После ужина я направляюсь в бар, заказываю пиво и некоторое время сижу в одиночестве.
Краем глаза я вижу, как Оддни наблюдает за мной и мучится угрызениями совести, что забыла, что сегодня восемнадцатая годовщина гибели Теодора. В чем и заключается причина того, почему я сегодня сам не свой и просто не могу не выпивать.
Покончив с пивом, я иду в банкетный зал. Там сдвинули к стенам столы и стулья, чтоб устроить танцплощадку.
Я тотчас замечаю Петру. Она танцует со своим отцом. Сам Харальд слишком пьян, чтоб понять, насколько нетвердо она стоит на ногах и какие у нее пустые глаза.
Мы с Нанной много думали, с кем же Теодор собирался встречаться в тот самый вечер. Когда он попрощался с Нанной, у нее возникло подозрение, что он направляется на свидание с девушкой.
А сам я, конечно, даже и не знал, что он в тот вечер вообще собирался куда-то ехать. Сколько раз я упрекал себя за то, что не оказался рядом! Я знал, что он влюблен в одну девушку: Тедди сам рассказал мне, когда мы с ним виделись в последний раз, и обещал скоро познакомить нас. Я обрадовался, что Тедди доверил мне сокровенное. Он просто лучился: сразу было видно, насколько он влюблен.
Не то чтобы семнадцати-восемнадцатилетние ребята понимают, что такое любовь. Это вообще мало кто понимает, независимо от возраста. Но Тедди был не как все. Он не тратил времени на неважное, был решительным, сосредоточенным и верным себе.
Единственное, что нам с Нанной известно, – что в тот вечер его кто-то подвозил. Мы не знаем, из-за чего именно его жизнь оборвалась на шоссе близ горы Акрафьятль. И с этой неразгаданной тайной нам пришлось жить все эти годы, и порой мне кажется, что хуже всего – не знать, что произошло и почему.
А сейчас я смотрю на Петру и гадаю: а может, она и есть та девушка, на свидание с которой мой Тедди отправился в тот вечер? А может, она молчит о чем-то, что все эти годы могло бы помочь нам найти ответы?
Когда я встречаю взгляд Петры, она смотрит как будто сквозь меня. Она явно сильно пьяна. И вдруг мне приходит в голову, что, может, она сегодня горюет – так же, как и я.
Папа выпускает меня из объятий и притягивает к себе Стеффи. Он всегда любил Стеффи, всегда баловал. Когда они с мамой возвращались из-за границы, он всегда покупал все подарки в двух экземплярах, и нам со Стеффи преподносились одинаковые одежда и игрушки. Я всегда считала: если я завидую, то я плохая. Я не понимала, почему мне так трудно принять, что Стеффи тоже дарят подарки. Я обижалась, но не смела показать это, и меня мучила совесть.
Я отступаю с танцпола к самой стене, снова бросаю взгляд на окно, но ничего не вижу. Перед глазами по-прежнему плывет, и я понимаю, что мне пора бы лечь спать. Голос разума в глубине головы говорит, что рука на стекле, скорее всего, была галлюцинацией, побочным эффектом от смешения антидепрессантов и спиртного.
У меня и раньше случались галлюцинации, хотя тогда видения были не такими четкими, как сейчас. Однажды мне померещилось, что к нам в сад кто-то пробрался, и я разбудила Геста. Я проснулась среди ночи, не могла заснуть и села на диван перед телевизором на верхнем этаже – а там из окна хорошо просматривался сад. Я до сих пор помню, какая тихая тогда была ночь. Деревья облачились в осенние наряды, красные и желтые, и неподвижно стояли при полном штиле. В Исландии настолько привыкаешь к постоянному шуму ветра, что уже не замечаешь шороха листвы на деревьях. Лишь когда они замолкают – только тогда их и замечаешь.
И вдруг деревья у окна закачались. Вразнобой, словно кто-то нарочно их шевелил. Я подошла к окну, окинула взглядом сад, но ничего не увидела. Впрочем, только поначалу.
