– Дать тебе попить? – спрашиваю я, когда она выходит, и открываю мини-холодильник. – Что ты хочешь: воды, колы? Тут еще апельсиновая газировка есть.
– Пожалуйста, колы.
Я предлагаю Лее сесть и протягиваю ей бутылку. Она выпивает половину и утирает губы.
– Лучше стало? – осведомляюсь я.
– М-м-м… – Она таращит на меня глаза, словно впервые увидела. – Только маме с папой не говори.
– Не бойся, не скажу, – заверяю я ее. – Вот когда я в первый раз напилась, я среди ночи наблевала в напольную вазу у себя дома. А наутро это вылетело у меня из головы, и я не могла понять, почему моя собачка Капитан все крутится возле вазы. Так ведь и не вспомнила, пока мама не спросила, почему в холле так отвратительно пахнет.
– Правда? – Лея морщит нос. – Ф-фу!
– Угу, – киваю я. – Противно! А уж каково мне было потом мыть эту вазу!
– Да уж… – И взгляд у Леи снова становится грустным.
– У тебя что-то случилось? – осторожно интересуюсь я.
– Нет… то есть да, – отвечает она. – Короче… Я тут ужасную глупость сделала.
– Большую глупость, чем наблевать в вазу?
Лея тихо смеется:
– Да, гораздо большую!
И она рассказывает свою историю, только понять рассказ трудновато: он бессвязен, ее язык заплетается. Но я все равно слушаю. Немного поплакав, она закрывает глаза, и я разрешаю ей лечь на кровать в номере.
– Капитан… – произносит она, когда я помогаю ей улечься. – Твою собаку звали Капитан?
– Тс-с. – Я укрываю ее одеялом. – Успокойся, отдохни.
– Спасибо за помощь.
– Не стоит.
– Кулон красивый… – Язык у Леи стал заплетаться, и не успеваю я ответить, как веки у нее смежаются. Губы чуть приоткрываются, грудная клетка поднимается и опускается. Я некоторое время гляжу на нее и улыбаюсь про себя. Лея, лежащая в кровати, такая невинная и юная, что у меня возникает сильное желание защитить ее.
Я потираю свой кулон между пальцами и думаю: можно ли чувствовать симпатию к тому, кто тебе, в сущности, не знаком.
Я не могу сдвинуться с места, хотя больше всего мне хочется бежать без оглядки от Виктора. Ноги приросли к месту, во рту отчаянно сухо.
– Пошли в номер, поговорим, Петра! – предлагает он. – Мой номер совсем рядом.
– О чем поговорим?
– Он нас, – заверяет Виктор. – О нас.
– О нас?
Виктор, по-прежнему почесывая в затылке, придвигается ближе.
– Петра, ну не надо так.
– Это же несчастный случай был, да?
– Конечно, несчастный случай! – кричит Виктор, потом быстро озирается. Мы по-прежнему одни, а в зале гремит музыка.
– Ладно, Виктор, – улыбаюсь я. – Я тебе верю. А теперь я пойду спать. Пожалуйста, дай мне пройти.
Виктор не двигается.
– Куда ты собралась?
– К себе, спать. – Я стараюсь дышать ровно.
Виктор ничего не говорит, и мы смотрим друг на друга – кажется, целую вечность. Я прижата к стене, не могу сдвинуться ни на миллиметр, а его лицо так близко, что я чувствую на себе его дыхание и вижу в его глазах малейшие смены оттенков.
В голове вихрем проносятся мысли, похожие на мелькание кадров: вот Виктор приходит ко мне поздно по вечерам и говорит, что ему неохота ночевать дома; вот Виктор не отстает от меня, если мы выходим куда-нибудь поразвлечься, и отваживает всех парней, которые пытаются заговорить со мной. Он всегда рядом, всегда за всем следит. В те времена Виктор казался очень заботливым.
Я помню выражение лица Виктора, когда мы с ним поцеловались. Тогда он сказал: «Ты ведь знаешь, мы же с тобой не настоящая родня».
Но эта мысль все же такая нелепая и невероятная. Если б оно было так, я бы ведь об этом знала?
А потом я вспоминаю Майю, ее улыбку, руку, поглаживающую живот. Она оставила свою записку, чтоб предупредить меня насчет Виктора?
Вдруг Виктор протягивает руку и убирает с моего лица прядь волос. Кончики пальцев ласково касаются щеки.
– Нет, – произношу я, но мой голос почти не слышен.
Тут нас наконец окликают. Виктор оборачивается, и я, улучив момент, протискиваюсь мимо него и быстро ухожу.
Руки дрожат так сильно, что трудно ровно держать их под струей. Я умываюсь, и состояние у меня какое-то странное. Немного похоже на то чувство, которое возникло, когда мне сообщили о гибели Тедди. Примерно такое же отупение.
Когда выхожу из туалета, навстречу мне идет Оддни.
– А-а, вот ты где! Не пора ли пойти к себе? Тут уже все заканчивается.
– Нет, – отвечаю я.
Оддни округляет глаза.
– Как?
– Иди в номер, – говорю я. – А я попозже приду.
Оддни некоторое время смотрит на меня, а потом без лишних слов уходит. Она никогда не любила долгих споров и обсуждений и вообще избегает сложных тем. Но в этот раз я рад: сейчас я не желаю ее общества.
Мне надо кое-что сделать. В моем теперешнем состоянии есть одно отличие от той безнадеги, которая охватила меня, когда Тедди погиб: сейчас я могу что-то предпринять.
Виктор оглядывается на мой зов, а Петра протискивается мимо него и уходит по направлению к номерам.
– Петра, – снова зову я, догоняя ее.
– Что? – оборачивается та. Она погружена в свои мысли, на меня не смотрит, а смотрит на Виктора, идущего за нами следом.
