— Доченька, Иришка родная! Какая ты красавица! Помоги маме! В своих оранжереях она вывела новый сорт курильского чая, с алыми лепестками, в центре цветков — золотые тычинки. Цветы и листья для отвара, будешь поить маму. А ветки целиком — порубить и запарить для ванны. Во все вливать силу. Позовите младших Шереметьевых.
Образ князя стал таять, донеслись его последние слова:
— А ты береги ее, Годунов.
Алена и Ефим Шереметьевы работали в Карелии над своим новым проектом, готовили саженцы для закладки в этих суровых краях персикового и яблоневого сада. Примчавшись скороходом, они сразу же отбыли в Белоярск. Нужно было в начале зимы разбудить спящие растения и заставить их цвести. Обратно с ними пришел Ланселот Бернс. Вскоре уже кипела вода и заваривались отвары для ванны и питья. Остудив, Ирина медленно, из чайной ложечки, поила мать отваром. Годунов, попросив Бернса отвернуться, сам раздел жену и уложил в ванну. Мыл отваром ее лицо и смачивал волосы. Когда он начал остывать, завернул Екатерину в полотенце и уложил под одеяло.
Она перестала дрожать, смертельная бледность исчезла, но лицо ее было утомленным, она сразу уснула. Бернс, успокоенный улучшением состояния Екатерины, ушел домой, успокоить Наташу. Ефима и Алену Годунов отправил в покои матери, которые остались у нее для гостей.
— Отдохните, я распоряжусь, вам принесут ужин.
Они шли по коридору, усталые, выжатые до полного бессилия. Беспокойство за мать выматывало не меньше, чем сама работа с чарами. Неожиданно навстречу им метнулась невысокая белокурая женщина и, заливаясь слезами, запричитала:
— Деточки мои, сыночек, доченька! Наконец-то я нашла вас! Ефим, Аленушка!
Опешившие Шереметьевы-младшие застыли, не зная, что им делать.
— В чем дело? — холодный голос Императора вывел их из замешательства.
— Мы не знаем, Ваше Величество! Эта дама говорит, что мы — ее дети, но вы же знаете, кто наши родители.
— Ваше Величество? — женщина побледнела, глаза ее забегали, но она быстро взяла себя в руки и вновь запричитала:
— Это мои потерянные детки, Ваше Величество, а князья Шереметьевы их из приюта взяли, присвоили себе моих детей. Я хочу их вернуть.
— И как же ваши дети попали в приют, позвольте узнать? — голос Императора был по-прежнему холоден. Он открыл переход и они разговаривали уже в его кабинете, подальше от чужих глаз. Женщину звали Лидия Самойлова, она была дочерью зажиточного купца. Слово за словом, он вытянул из бойкой женщины рассказ о том, как ее соблазнил заезжий комедиант. Она сбежала с ним от своих родителей, прихватив часть накопленных отцом денег, но возлюбленный погиб позднее в пьяной драке. Лидия осталось беременной на последнем сроке, так и не обвенчавшись с ним. Жила на последние деньги, оставшиеся у нее от взятых у родителей перед побегом. Родившихся двойняшек полгода держала у себя кормилица, потом отказалась, потому что женщине нечем было ей платить. В это время она приглянулась одному важному чиновнику. Опасаясь, что он не женится на ней с детьми, она подбросила малышей на крыльцо приюта.
С мужем она прожила все эти годы хорошо, детей, правда, не было по причине его нездоровья, но сам он любил и баловал ее. Недавно муж умер, не оставив завещания, его родственники обобрали вдову и выставили за порог. Оставшись одна, без крова и денег, она вспомнила о брошенных когда-то детях и разыскала их, надеясь, что они возьмут на себя заботу о ней.
— Я могу найти вам работу по силам, чтобы вы не нуждались. — предложил Император.
— Зачем? — удивилась женщина. — Я никогда не работала, ничего не умею. У меня взрослые дети, они могут прокормить свою мать. А я буду поддерживать их.
— Как вы собрались их поддерживать? Вы умеете готовить, стирать, делать уборку в доме?
— Для этого есть горничные и повара. А я буду радовать их тем, что у них есть родная мать.
— У вас дом в Иванграде или в Белоярске? — деловито спросила она Ефима и Алену. — Лучше бы в столице, конечно, мне здесь больше нравится.
— У нас нет собственного дома. — ответил Ефим. — Мы живем пока на севере, в Карелии. Сейчас, правда, там холодно, а летом комары, но у нас интересная работа.
— Как это, нет дома? — заволновалась женщина. — Что это себе князь и княгиня позволяют? Детей забрали, а дом им не отписали.
— Матушка еще жива, никому ничего не отписывала. А жить мы можем в любом доме Шереметьевых.
— А я? Как же я?
— А вы ей никто, сударыня, и в свой дом она вас приглашать не станет. — Император холодно смотрел на Самойлову. — За двадцать лет вы ни разу не вспомнили о брошенных детях, вам тогда жилось неплохо. Вспомнили сейчас, когда остались на улице. Думаю, что Алена с Ефимом вам ничего не должны. А вас я определяю в приют, там вы будете сыты, у вас будет комната и вас научат какому-нибудь делу.
Император отпустил детей Шереметьевых отдыхать а сам принялся устраивать судьбу женщины, которая никак не могла смириться с тем, что ей ничего не достанется от богатств приемных родителей своих брошенных когда-то детей.
