Она привыкает к безопасному виду бритвы в моих руках. Я привыкаю к продирающим нутро признаниям. Тем более что с каждым новым выдохом боль успокаивается, а тепло, напротив, задерживается, исцеляя все раны и микроцарапины.
– Знаешь… – шепчет с улыбкой. – О таком начальнике, как ты, можно только мечтать.
Я умышленно напускаю мрачности во взгляд. Ю потирается лицом о мое плечо и смеется.
– Но галстуки у тебя все равно скучные.
– Они тебя возбуждают, – заявляю уверенно.
Одуван краснеет.
– Нет… – отмахивается на эмоциях. Замолкая, кусает губы. И, наконец, выдыхает: – Да. С самого начала. Еще до того, как ты начал меня ими связывать. Не знаю, почему… С ними ты такой суровый, что поджилки трясутся.
– Я замечал.
– Что замечал?
– Как ты возбуждалась, еще когда я на тебя наезжал.
– Но ты тоже… Тоже… Тебя красные уши выдают, Нечаев!
– Что? – протягиваю недоверчиво. – Быть такого не может.
– Да, Ян Романович! Да!
Перевожу взгляд на зеркало. Кручу головой, хмуро оглядывая со всех сторон.
– Нормальные уши.
– Это сейчас они в спокойном состоянии, – хохочет Ю. И знаете, становится похер на все. – Когда ты возбужден, они пылают!
– Поэтому целуешь их?
Замечал ведь подобное.
– Угу, – кивает смущенно. – Еще люблю тебе волосы взлохматить. Разрушить твою серьезность. Я же помню тебя хулиганом.
– Могу показать, что еще пылает, когда я возбужден. Целовать там было бы результативнее.
– Ян Романович! – выпаливает с наигранным возмущением. А потом прижимается губами к уху, которое уже, блядь, горит, и, щекоча теплым дыханием, признается: – В этом плане меня не надо уговаривать.
– Очень этому рад.
Ухмыляюсь, когда встречаемся взглядами.
Бесуния бывает той еще проказницей. Перекладывая бритву в левую руку, шлепаю ее по заднице, когда отстраняется. Она толкает меня бедром.
– Зачем ты лупишь меня по попе?
– Затем, что нравится она мне. Сочная.
– Мм-м… – протягивает, докрашивая глаза. Через секунду спохватывается: – О Боже, Ян! Похоже, мы все-таки опаздываем!
– Не критично, Ю.
Когда она, работая кисточкой туши, приоткрывает в усердии рот, дразняще провожу по нижней губе пальцем. Смеюсь, потому что забавно выглядит. Она шумно выдыхает через нос и, обхватывая его до второй фаланги, шутливо вгрызается в подушечку зубами.
– Злая Зая, – поддеваю с улыбкой, когда удается освободиться.
Оценивая работу бритвы, споласкиваю прибор и бросаю на подставку. Выливаю в ладонь лосьон. Прохожусь по щекам, подбородку и шее. Ю в этот момент тянется, чтобы обнюхать со всех сторон.
– Мм-м… Люблю, как ты пахнешь, Нечаев…
Ловлю ее губы. Сжимаю пальцами подбородок. Крепко и влажно целую. Зая подрагивает, а я ощущаю пьянящее головокружение.
Не знаю, как это работает, но каждый наш поцелуй разный. Каждый вскрывает новые чувства. Больше и больше семян одуванчика в распаханном поле моей души. Больше и больше стойкого цветения. Больше и больше ласкающего раскачивания.
Ю поднимает ножку. Улавливаю отстраненно, пока задирает носком вверх. Ощущаю трепет, потому как понимаю, что кружит внутри нее. А потом… Она вдруг совершает обратное движение – просовывает колено мне между бедер и подпирает ногой мне яйца. Казалось бы, ничего такого… Ощущения крайне неожиданные: вспышка в паху, шумовая и дымовая волна прокатывается стремительной полосой вверх по груди и рубит хмелем в голову.
Отрываюсь. Полупьяным взглядом смотрю.
– Так, давай, в темпе, – подгоняю, отмечая, как сбивается собственное дыхание. – Быстрее выйдем, быстрее вернемся.
– Ахаха, очень интересно, где источник этой неожиданной спешки?
Беру за руку, с ухмылкой прикладываю к тому самому «источнику».
Юния, довольно улыбаясь, краснеет.
Разворачиваясь, чтобы уйти, сжимаю ее ягодицу. Прочищая горло, шлепаю.
– Пора надевать скучный галстук, – объявляю на выходе из ванной.
– О-о-о, – стонет Бесуния мне вслед. Стонет и смеется. – Давай без галстука сегодня.
– Ну уж нет. Крепитесь, Юния Алексеевна. Крепитесь.
– Ян Романович, – кричит мне вслед. – Вы крайне жестоки! И… У вас, кстати, тоже очень сексуальная задница! Да! Я это сказала!
Разражаюсь безудержным смехом.
Ю в ванной не задерживается и одевается почти так же быстро, как я, но мы все равно опаздываем. Приходится напустить деловой вид, сухо извиниться перед сотрудниками и, естественно, оплатить билеты на спектакль. Честно признаться, то, что происходит на сцене – худшее, что мне доводилось видеть. Но Юния следит за действием, словно завороженная. И местами даже плачет.
Чуть позже, за ужином, когда Лукреция Петровна – жесткая тетка, с которой в нашем офисе ни одна живая душа общего языка не находит – разделяет восторги моей невесты и советует ей посмотреть какие-то там дорамы, я едва сдерживаюсь, чтобы не сморщиться.
– Не понимаю, как женщины могут смотреть подобное мыло, – замечает Павел.
– И не поймете! – кидается на него наш главный «снабженец».
Юния ошарашенно выкатывает глаза. Я с трудом пережевываю кусок рыбы, которую впихнул в рот за мгновение до этого взрыва.
– А вы, интересно, замужем? – «бьет» в лоб побледневший юрист.
