В исконных землях хуася императорская власть испокон веку значила куда больше любых религиозных течений. И ежели какое-то из них начинало угрожать благосостоянию государства, его тотчас запрещали и всячески искореняли. Безусловно, ныне были виновны буддисты, однако пострадали и даосы: они угодили под горячую руку разошедшегося государя. Юйвэнь Юн, желая предотвратить возможные беды, запретил разом и буддизм, и даосизм.
Что до конфуцианцев, то с ними вышла иная история, и виной тому удивительное недопонимание. Сперва Юйвэнь Юн желал возвысить их, для чего лично отправил Жуянь Кэхуэю письмо, велев прибыть в Чанъань и начать проповедовать свое учение. Но тот вежливо отказался, чем привел императора в страшный гнев. Ведомый им, Юйвэнь Юн запретил и конфуцианство, тем самым обратив против себя сразу три учения Поднебесной.
Изложив свои соображения, Юйвэнь Юн пристально посмотрел на Шэнь Цяо и задал очередной каверзный вопрос:
– Господин и сам даос. Несомненно, вы считаете, что Мы ошибаемся?
– Дао подобно воде, – в ответ невозмутимо изрек Шэнь Цяо. – Вода приносит пользу всем существам и не борется с ними. Дао следует самому себе и уподобляется пылинке. Лишь тот, кто следует велению Неба и собственному сердцу, может познать Дао.
Тем самым он намекнул, что даосы, о которых говорит император, являются ложными адептами учения, и те, кто вредит другим ради собственной выгоды, считаются хуже грязи. Своим ответом Шэнь Цяо надеялся подсказать, что нельзя по своекорыстным властолюбцам судить о всех даосах.
Увидев, что гость отвечает просто и четко, без колебаний, притом не просит ни за даосизм, ни за себя, ни за свою школу, Юйвэнь Юн весьма обрадовался, черты лица его разгладились. Прежде до Шэнь Цяо на прием приходили лишь те, кто думал только об одном – как бы выпросить у императора некоторые послабления, и ради того пускался в пространные рассуждения.
Дослушав Шэнь Цяо, Юйвэнь Юн заметил:
– Мы уже наслышаны о славе горы Сюаньду, и сегодня случай наконец-то свел Нас с господином Шэнем. С первого взгляда ясно, что ваша обитель вполне заслужила свою громкую славу. Целыми днями Мы только и слышим, как другие просят за даосизм и буддизм, а лучше бы эти люди послушали вас! Те даосы, с кем я борюсь и кого запрещаю, – адепты ложного учения, мошенники, прикрывающиеся именами небожителей. Они даже не ступали на путь постижения Дао! Такие не нужны ни государству, ни народу. Чем быстрее Мы с ними покончим, тем всем будет лучше! – последнее он сказал с кровожадной свирепостью.
Шэнь Цяо его речь не слишком-то пришлась по нраву. И хотя он не имел отношения к тем, кто выколачивает из других подаяние и вымогает поля, но к даосам себя причислял, а потому не мог встать под знамя императора в его борьбе с даосизмом. Впрочем, Юйвэнь Юн и не желал слышать от него льстивые речи. Покончив с угрозами, он снова взглянул на Шэнь Цяо, сидевшего за столиком слева, и, не сводя с него глаз, заговорил куда мягче, чем было до этого:
– Для Нас встреча с господином – все равно что встреча со старым знакомцем. Ваши манеры утонченны и вызывают уважение и восхищение. Нам бы хотелось помочь вам возродить основы даосизма и проповедовать его таким, каков он должен быть. Что вы думаете по этому поводу?
– Сей даос плохо понимает, о чем говорит ваше величество, – скромно ответствовал Шэнь Цяо. – Прошу пояснить для сего ничтожного.
Юйвэнь Юн в своих решениях и поступках был, что называется, свиреп как гром и быстр как ветер. Дела он вел открыто, с людьми говорил начистоту и не любил кружить вокруг да около.
– Мы уже выслушали младшего наставника Яня и знаем, что в тот день на пике Полушага вы проиграли сугубо потому, что пали жертвой заговора. В таком случае Пурпурный дворец Сюаньду не имеет права отнимать ваш пост настоятеля. Как говорится, если человеку не рады в одном месте, стало быть, его с радостью примут в другом. Раз господину на гору Сюаньду больше хода нет, ничто не мешает вам воссоздать учение Сюаньду здесь, в Чанъане. Господин – великий талант и просияет везде, где бы он ни был.
Только на этих словах на лице Шэнь Цяо отразилось удивление. На сей раз император выразился предельно ясно: он желает, чтобы его гость остался в Чанъане и основал свою даосскую обитель. Иными словами, открыл двери еще одного Пурпурного дворца Сюаньду. И поскольку Шэнь Цяо был назначен настоятелем самим Ци Фэнгэ, вопроса преемственности в этом случае не возникнет. Ни у кого язык не повернется заявить, будто бы новый Пурпурный дворец – лишь подделка.
