Демонический Владыка, услышав его вопрос, так и покатился со смеху.
– Как любопытно! Да только я не нуждаюсь в «друзьях». Лишь к тому, кто станет мне достойным противником, я буду относиться как к равному. А ты уже безнадежен, – досказал презрительно он и, выпрямившись, бросил к ногам Шэнь Цяо Скорбь гор и рек, после чего мягко добавил:
– Теперь, А-Цяо, надейся лишь на себя.
Пока они беседовали, Сан Цзинсин, посмеиваясь, спокойно наблюдал за ними, не думая прерывать их ни словом, ни делом. А когда Демонический Владыка изволил удалиться, он, прищелкнув языком, спросил у даоса:
– Поведай же мне, каково это – чувствовать себя брошенным?
Но Шэнь Цяо снова смежил веки и не удостоил его ответа.
В глазах Сан Цзинсина он был подобен рыбе, попавшей в сеть: все равно никуда не денется, так что можно не спешить и делать с ним все, что вздумается.
Оказавшись в его руках, Шэнь Цяо стал для Сан Цзинсина нежданным счастьем. Разумеется, его новую жертву мучил недуг, и большой пользы от него ждать не следовало, да и сам старейшина Обоюдной Радости предпочитал развлекаться с теми, кто помладше, однако ему достался сам ученик Ци Фэнгэ, бывший настоятель горы Сюаньду, и только это грело его черную душу и приводило в радостное волнение. Сан Цзинсин уже так и видел, как Шэнь Цяо будет рыдать, умоляя его о пощаде, пока другие адепты Обоюдной Радости наблюдают его унижения. И чем дольше он об этом грезил, тем шире расползалась его улыбка.
Вдруг он заметил, что под ноги Шэнь Цяо брошен знакомый клинок, и не преминул узнать:
– Это же тот самый меч, некогда принадлежавший Ци Фэнгэ? Скорбь гор и рек, верно? Да-да, тот самый. Помнится, в свое время твой учитель направил его на меня и в бою одержал надо мной верх, – говоря так, Сан Цзинсин медленно двинулся к своему пленнику. – Тогда я еще не слишком дорожил добрым именем, а потому бросился ему в ноги и на коленях вымолил у него пощаду. Ци Фэнгэ смягчился и отпустил меня, но с тех пор на моей спине красуется длинный шрам от глубокой раны. Хотелось бы знать, что бы он подумал, услышав, что его ученик спустя столько лет окажется у меня! Сожалел бы он, что не расправился со мной? – последнее он спросил у Шэнь Цяо, поглаживая его по щеке.
Не дождавшись ответа, он осведомился:
– Так какой рукой ты убил Хо Сицзина? Говори, не бойся, я не стану тебя убивать. Прежде я с тобой наиграюсь, а руку отсеку позже, в память о моем несчастном ученике. Затем поступлю с тобой, как Гао Вэй: раздену донага и выставлю на всеобщее обозрение. Чтобы каждый видел, как низко пал бывший настоятель горы Сюаньду! Что скажешь о моей затее?
В лунном свете лицо Шэнь Цяо казалось особенно бледным и безразличным, словно у прекрасной хрупкой статуи, высеченной из белого нефрита. Но именно эта холодность и подчеркнутая чистота разжигали в душе Сан Цзинсина опасный огонь. Больше всего на свете он обожал унижать, ломать и осквернять прекрасное. Каждой его жертве было уготовано одно: погрязнуть в пучинах порока и, трепыхаясь из последних сил, в конце концов мучительно сгинуть.
– Помнится, за один только взгляд на обнаженную Фэн Сяолянь сановники отдавали по тысяче золотых, но ты-то не она, так что начнем с десяти. Думаю, найдется немало желающих раскошелиться, лишь бы взглянуть на тебя униженного. Как считаешь, Янь Уши тоже придет? – со вкусом и не спеша глумился Сан Цзинсин.
Сказав так, он наконец-то счел, что уже достаточно поиздевался над своей добычей, и наклонился, дабы подобрать Скорбь гор и рек. Сам по себе клинок его ничуть не интересовал, ведь старейшина Обоюдной Радости практиковал особое боевое искусство, где меч играет далеко не главную роль. Но Скорбь гор и рек некогда принадлежал прославленному мастеру своего времени, а потому имел для вольницы-цзянху особую ценность. Всяк принадлежащий к этому миру сочтет подобный меч легендарным и возжелает заполучить его любой ценой.
– А ежели будешь послушным и постараешься хорошо мне услужить… кто знает, может, я буду с тобою поласковей… – самозабвенно бормотал Сан Цзинсин, протянув руку к мечу. Его пальцы почти коснулись рукояти, когда случилось… нечто неожиданное!
Вдруг белый клинок взорвался чистейшим белым светом, разбрызгивая тысячи тысяч мерцающих искр, и следом на Сан Цзинсина обрушилась неумолимая ярость, сокрытая в нем. Истинная ци, точно волна во время прилива, накрыла его с головой. Чистое звездное небо заволокли грозовые тучи, и землю накрыла настоящая буря.
