Сан Цзинсин не успел даже удивиться. Лицо его исказилось. Решив что-то для себя, он, паря над землей, вдруг ловко развернулся, намереваясь отступить. Но было уже поздно! Шэнь Цяо вдруг тоже воспарил и воздел Скорбь гор и рек, дабы со всесокрушающей мощью обрушить свой меч прямо на Сан Цзинсина. В его замахе не было ничего искусного – на заготовленный отточенный выпад это ничуть не походило. Да и цингун его был весьма неловок: Шэнь Цяо плыл по воздуху, будто бумажный листок, подхваченный ветром, отдавшись на милость несущей его силе. Притом он, как чувствовалось, оставался крепок, будто гора Тайшань.
Перемещался даос до невообразимого быстро: всего несколько шагов – и он очутился прямо перед Сан Цзинсином. Как и обещал его замах, удар последовал самый бесхитростный, можно сказать, заурядный. Но при виде этой атаки по спине врага побежал холодок, словно Сан Цзинсина окатили ледяной водой.
А он все-таки был старейшиной Обоюдной Радости – как мог он умереть жалкой смертью, словно какой-то Хо Сицзин? И потому он тут же напал на Шэнь Цяо и перехватил руку, сжимающую меч.
Но тщетно! Чуть только он прикоснулся к врагу, как ощутил невыносимую боль, словно его ладонь рвут на мелкие кусочки, перемалывая кости в пыль. Прежде чем хватать Шэнь Цяо за кисть, Сан Цзинсин, само собой разумеется, покрыл себя истинной ци, но это нисколько не помогло ему! Держа даоса, он чувствовал, как с него заживо сдирают кожу и плоть!
Терпеть он больше не мог, лицо его перекосило, и кроме боли на нем отразились страх и изумление. Он глядел на Шэнь Цяо так, будто видит перед собой совершенного безумца.
– Неужели ты свое основание уничтожил?! – в ужасе вскричал он.
Ни один человек, практикующий боевые искусства, не решится на столь отчаянный шаг. Основание неустанно взращивают с ранних лет, укрепляют его по чуть-чуть денно и нощно, не зная отдыха. Неудивительно, что для всякого мастера нет ничего дороже: сколько пота и слез, сколько труда в него вложено!
Основанием Шэнь Цяо являлось сердце Дао, и он, разрушив его, явно вознамерился погибнуть и забрать Сан Цзинсина с собой. Несомненно, старейшина Обоюдной Радости был куда более могучим и сильным мастером, чем искалеченный даос, но теперь эта разница в совершенствовании не имела никакого значения. Оба оказались втянуты в смертельную схватку, и, если бой продолжится, Сан Цзинсину ничего не останется, кроме как разрушить собственное основание, чтобы получить ничтожную возможность спастись.
Однако Сан Цзинсин ни при каких обстоятельствах не пошел бы на такое. Он предпочел бы отступить. К тому же истинная ци Шэнь Цяо, вырывающаяся из него беспощадным светом, уже покалечила обе ладони Сан Цзинсина, превратив их в кровавое месиво. От чудовищной боли, охватившей его, можно было ослепнуть!
Безумец! Этот даос окончательно помешался!
Сан Цзинсин от досады скрипнул зубами. Признавать поражение ему не хотелось. Но миг замешательства дорого ему обошелся: истинная ци, вырвавшаяся из уничтоженного основания противника, пробила заслоны Сан Цзинсина насквозь и, полоснув по груди, оставила ему глубокие раны до самых костей. Не выдержав, тот закричал от боли. И больше не посмел задерживаться. Отпустив Шэнь Цяо, он немедленно скрылся.
В спину ему смотрело воплощенное «намерение меча» – яростное, ослепительно яркое, непомерно огромное. Оно заслоняло небо и покрывало землю. И вся эта необоримая сила, волна немыслимого света размером с гору, обрушилась вслед Сан Цзинсину, догоняя его.
– Учитель! Учитель! Сейчас, когда А-Юй и А-Ин оттачивали «Меч Лазурной волны», последний удар явно отличался от тех, что вы нам показывали! Почему же вы их не поправите?
– Потому что положение «острие смотрит вверх» – лишь примерное описание, в конечном счете не столь важно, смотрит оно вверх на один или на два цуня. А-Цяо, что в боевых искусствах, что в общении с людьми не нужно слепо следовать правилам. Это лишь ограничит твои представления.
Ребенок, задавший вопрос, неловко переставлял ножки из-за нескольких слоев одежек, что намотали на него. Однако он упрямо дотопал до высокого человека, неспешно шествующего впереди, и вцепился в его подол, в самую кромку. По личику ребенка было ясно, что наставления он понял не до конца, зато его переполняют искреннее обожание и привязанность к этому человеку. Мужчина, на котором он повис, улыбнулся ему и, присев, ловко ухватил малыша, чтобы дальше нести его на руках.
