Противники, не прекращая обмениваться выпадами, вскоре перенеслись со двора к самому краю обрыва, к отвесной скале. От каждого замаха во все стороны брызгал расколотый камень, не выдержав столкновения двух потоков истинной ци. Враги мелькали там и сям, всюду сыпались скалы – в глазах зевак так и рябило! И многие из них примечали, что по сравнению с дерзкими и размашистыми движениями противника даос действует уж больно плавно и мягко. Меч, танцующий в его руках, напоминал самого Шэнь Цяо: его выпады были неторопливы и нежны, каждое касание уподоблялось касанию лепестка, налетевшего на щеку, или весеннего ветерка, перебирающего косы ивы. В каждом замахе чувствовалась нездешняя свежесть и чистота намерений, что вполне соответствовало духу даосизма, вот только упорства в его натиске как будто недоставало.
И вот они уже обменялись доброй сотней ударов, а Шэнь Цяо попрежнему нисколько не уступал Кунье. Все, кто поначалу боялся за даоса, вздохнули с облегчением: бой пошел не так, как они опасались. И пусть Кунье атаковал даоса яростно, уподобляясь ревущему потоку, сметающему все на своем пути, Шэнь Цяо не прогибался под его натиском, хотя его невзрачная сила уподоблялась разве что тихо журчащему ручейку. Несмотря на мощные удары, что сыпались на Шэнь Цяо градом, он стойко сносил все, и его собственный танец клинка ни на мгновение не прерывался. Другие сперва и не заметили, как этот тихий ручеек мало-помалу вбирает в себя вешние воды, обращается широкой рекой, а там и целым океаном, что вмещает в себе воды ста рек; необоримой стихией, где гуляют бурлящие волны, готовые поглотить все живое.
Что до тюрка, то с каждым ударом соперника ему становилось все тревожнее и тревожнее.
Притом в прошлом бою на пике Полушага Кунье создавал целых восемь слоев «ци меча», что и тогда считалось немало. С тех пор он освоил девять слов ци и не без оснований полагал, что его мастерство достигло новых высот. Тюрок пребывал в уверенности, что теперь-то его сил предостаточно, чтобы победить прежнего Шэнь Цяо, в расцвете сил и умений. Что уж говорить о сегодняшнем искалеченном слепце?
Однако хрупкий и слабый из-за болезни противник, которого по первости он счел мелкой лужицей с прозрачной водой, где легко увидеть дно, вдруг оказался не так-то прост. Опусти туда руку – и, как ни старайся, ничего не нащупаешь. Лужица оказалась глубокой пучиной!
Цингун горы Сюаньду «Радужная тень посреди неба» и впрямь соответствовал своему названию: Шэнь Цяо, будто легкая вольная радуга, что устремляется в лазурное небо, неутомимо преследовал своего врага. Скорбь гор и рек в его руках, наполненный истинной ци, тут и там оставлял на скалах белые росчерки, словно был кистью художника или каллиграфа, что свободно творит в соответствии со своим замыслом. Но если приглядеться, нетрудно заметить, сколь глубоко прорезали твердый камень. Достанься такой росчерк человеку – и его бы разворотило пополам: показалась бы кость и плоть, пролились бы неудержимым потоком реки крови.
Издалека мечи так и сверкали, клинки скрещивались вдоль и поперек, однако своевольный напор «ци меча» тюрка никак не мог переломить ход сражения.
Убедившись, что монах Шэнь не уступает, Юэ Куньчи вздохнул с некоторым облегчением и, повернувшись к Чжао Чиин, заметил:
– Шимэй, по-моему, на этот раз победит монах Шэнь. Ты так не думаешь?
Настоятельница лишь покачала головой.
– Все не так просто. Разве не заметил? Кунье способен создать девять слоев «ци меча», что, в свою очередь, означает: он достиг предела «намерения меча» и вот-вот совершит прорыв. Он поистине могучий воин. Вся его мощь порождает мириады всесокрушающих теней, однако до сих пор он воспользовался этим ударом лишь раз, и монах Шэнь едва устоял. Что же будет, когда Кунье обрушит на него несколько таких ударов?
Не удержавшись, Юэ Куньчи ахнул. Тревога вновь сдавила его сердце. – Неужели он нарочно истощает внутренние силы монаха Шэня?
– Все так, – подтвердила Чжао Чиин. – Ведь именно запасом внутренней ци монах Шэнь уступает Кунье. Чем дольше длится поединок, тем в менее выгодном положении оказывается монах Шэнь.
– Но как тогда быть? – растревожился Юэ Куньчи. – Неужели монах Шэнь ничего не подозревает? Неужели он позволит Кунье добиться своего?
Чжао Чиин промолчала. Она, разумеется, не верила, что Шэнь Цяо при всей своей проницательности упустит намерения тюрка. Но что собирается сделать этот человек, дабы переломить ход сражения в свою пользу, она тоже не ведала.
На самом же деле Шэнь Цяо всячески испытывал себя, нащупывая, где пролегает предел его сил.
Он рассуждал так: если «Сочинение о Киноварном Ян» способно совершить то, что считалось невозможным, то есть восстановить основание и перековать кости и мышцы, значит, оно и вправду объединило в себе достоинства всех трех учений – конфуцианства, буддизма и даосизма. Стало быть, внутренняя работа с ци должна совмещать в себе характерные черты этих учений.
