Даосизм утверждает, что высшая добродетель подобна воде и ничему не противоборствует, и это положение соответствовало пути меча, которому Шэнь Цяо следовал изначально. Он и сам был даосом, а потому у него не возникло затруднений с пониманием сей истины.
Буддизм же преисполнен сурового величия. Сквозь полотно его учения проглядывают и грозные лики божеств со сверкающими гневом глазами, и ласковые лики бодхисаттв, с любовью взирающих на смертных. Это непостижимое противоречие тоже нашло свое отражение в «Сочинении о Киноварном Ян». Суть этого учения столь же тверда, сколь мягка суть даосизма, а, как известно, противоположности гармонично дополняют друг друга. Именно эта непостижимая гармония помогает мечу в руках воина разить то легко и плавно, то грубо и резко, превращая силу, таящуюся в нем, то в кроткий ручеек, то в бушующее море.
Вклад же конфуцианства оказался сложнее всего. Когда почтеннейший Тао Хунцзин трудился над «Сочинением о Киноварном Ян», он взял из этого учения необыкновенное человеколюбие и терпимость, что вошли в основу его великолепного трактата. Именно за счет всеобъемлющего конфуцианства все три учения смогли сосуществовать друг с другом, многовековые противоречия как никогда сгладились. Соединившись, они сотворили истинное чудо: теперь, когда истинная ци совершенствующегося истощалась, она вновь непрерывно рождалась в даньтяне, собиралась в нем и обновлялась. Точно так же дерево оживает и распускает свои почки по весне.
Прежде в основании Шэнь Цяо была истинная ци, порожденная с опорой на учение горы Сюаньду, а потому, когда он приступил к «Сочинению о Киноварном Ян», ему не удавалось достичь значительных успехов. Теперь же, когда пришлось породить новое основание, от догматов прежней школы Шэнь Цяо отказался и стал руководствоваться опытом почтеннейшего Тао Хунцзина. Именно тогда труд величайшего алхимика раскрылся в полной мере, и Шэнь Цяо прочувствовал всю глубину заложенной в нем мудрости: сей трактат мог по праву зваться лучшей книгой всея Поднебесной. Пожалуй, те сотни мастеров, кто годами бились за право обладать его цзюанями, даже не подозревали, какие чудеса он таит.
Примечательно и то, что почтеннейший Тао Хунцзин, работая над своим сочинением, как будто предвидел грядущую пору войн и смут. В такое время сложно сохранять книги, и едва ли после смерти алхимика его труд уцелел бы в первозданном виде. Видно, потому за целостностью Тао Хунцзин никогда не гнался. Пускай «Сочинение о Киноварном Ян» было поделено на пять цзюаней, каждая из них представляла собой законченный трактат и в других цзюанях не нуждалась. Так что у совершенствующегося не возникало трудностей оттого, что он ознакомился лишь с одной или двумя цзюанями или читал их не по порядку. Но тот, кто познает сей великий труд целиком, непременно достигнет Великой завершенности и обретет невообразимую мудрость. Впрочем, никакой опасности или вреда тем, кому досталась лишь часть этого наследия, не грозило. И никакого изъяна в своем совершенствовании они бы не приобрели. Самое большее – польза окажется не такой уж явной.
Вызвав Кунье на поединок, Шэнь Цяо в том числе надеялся испробовать все то, чего он достиг путем многодневного совершенствования с положениями «Сочинения о Киноварном Ян». Как известно, в дружеском поединке предела своих сил не достичь, и лишь перед лицом врага, иначе сказать, перед лицом неминуемой смерти возможно высвободить все, что накоплено за годы неустанного труда и что дано природой. Нередко совершенствующийся, задействовав в бою все силы без остатка, может совершить прорыв и взойти на новую ступень.
Путь боевых искусств подобен лодке, плывущей против течения: стоит лишь ненадолго замедлиться, как тебя снесет течением назад. Вот отчего и почтеннейший Ци Фэнгэ, и Хулугу, и многие другие несравненные, невзирая на заслуженные почет и уважение, на десятилетия неустанного труда, выбирали не покой, а дальнейшее самосовершенствование на пределе сил, даже если оно сулит только погибель.
Бой затягивался, и Шэнь Цяо приходилось все труднее и труднее. Натиск вражеской ци обещал вот-вот подавить его «ци меча». Даньтянь почти истощился: от скопленных сил остались жалкие крохи, еще чутьчуть – и иссякнут совсем. Выпады Шэнь Цяо утрачивали стремительность, его «ци меча» значительно ослабла. Казалось, до сокрушительного поражения осталось всего ничего.
И вот Кунье воздел клинок, чтобы опустить его на даоса – на Шэнь Цяо обрушился ужасающе мощный поток истинной ци. «Намерение меча», затаенное в клинке-дао, воплотилось прочной клетью, захватившей его со всех сторон, – как говорится, силки на небе и сети на земле. И если уж эта клеть опустилась, из нее никак не выбраться. Неимоверная мощь, достигающая, будто радуга, самого конца земли, устремилась прямо на Шэнь Цяо! То была сила, способная мигом обратить в пепел деревья и травы, иссушить реки, истребить всех птиц, кружащих в вышине. То была гордость Кунье – девятый слой «ци меча», исторгнутый клинком-дао!
