– Тогда почаще навещай меня и впредь приглядывай за мной! Под твоим влиянием я таковой не стану!
– Прошу меня извинить, – коротко отказал Шэнь Цяо, развернулся и был таков.
Когда он исчез, Бай Жун от досады аж топнула ножкой и капризно выкрикнула вслед:
– Шэнь Цяо!
Но цингун горы Сюаньду, названный «Радужная тень посреди неба», уже унес ее знакомца далеко-далеко, и даже пылинки не взметнулось. Летел он стремительно, и его одежды с широкими рукавами так трепетали на ветру, что своим видом Шэнь Цяо уже напоминал парящую птицу.
За мгновение ока он переместился на несколько чжанов и стремительно уходил все дальше и дальше. На оставленную девушку Шэнь Цяо даже не оглянулся.
Фусычэн, столица Тогона. Восьмой день девятого месяца.
В землях Западного края песчаные бури – гость частый и неумолимый, готовый нагрянуть в любой день в течение года, а вот дожди здесь бывают чрезвычайно редко. Но странное дело: в том году с наступлением осени пошел мелкий моросящий дождик и не унимался несколько дней кряду, отчего дома и павильоны столицы засияли как новенькие, смыв с себя всякую пыль.
В ту эпоху тогонская знать пребывала под влиянием Центральной равнины, весьма хорошо говорила на языке ханьцев, пользовалась их письменностью и даже переняла манеру одеваться по-ханьски. Вот отчего, когда на ярмарку Свернувшегося дракона хлынули жители Центральной равнины, никто и разобрать толком не умел, кто будет из ханьцев, а кто из тогонов, а то и вовсе могли принять Фусычэн за Чанъань и подумать, что никуда не уезжали.
За городом нередко строили павильоны, где можно было укрыться от дождя, и таким был павильон Инь-Ян. Никто не знал, когда его поставили, но название ему дали оттого, что он замер между горами с одной стороны и рекой с другой, как бы разделяя два начала: Инь и Ян, воду и горы.
Зодчий, возводивший его, во всем подражал павильонам Центральной равнины, и лишь мелкая резьба карнизов и углов крыши выдавала, что строили его вовсе не ханьцы. С той поры уже минуло много лет, и под затяжными дождями три иероглифа «Павильон Инь-Ян», выкрашенные черной краской, порядочно облупились, отчего показался изначальный цвет дерева.
Янь Уши стоял в том павильоне, заложив руку за спину, и, как видно, стоял уже давно. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль, держался он спокойно, без малейшей тревоги, будто бы просто любуется дождем, пока ждет кого-то.
Наконец вдали среди влажной листвы и деревьев показался человек в черном одеянии буддийского монаха. На голове – ни волоска, лицо – исключительно благонравное и приятное, пускай в уголках глаз и наметились первые морщинки, что оставили иней и ветра прожитых лет. В одной руке он держал зонтик и не спеша направлялся к павильону.
– Амитофо. Глава Янь, надеюсь, вы в добром здравии? – поздоровался этот человек, хотя был еще далеко, но голос его прозвучал ясно, каждое слово прекрасно слышалось, будто он стоит подле своего собеседника. В его тоне не было никакой грубости или угрозы – сугубо светская вежливость, обыкновенная для праздной беседы.
– После нашего расставания в Заоблачном монастыре твои волосы ничуть не отросли, – с холодной язвительностью ответствовал Янь Уши. – Видно, все твои дни проходят в беспокойствах да тяжких думах. Ну что за тоскливая жизнь! Так уж нелегка участь смиренного монаха?
Уловив в его вопросе ядовитую насмешку, наставник Сюэтин горько улыбнулся:
– Речи главы Яня по-прежнему никого не щадят.
– Дуань Вэньян условился здесь со мной встретиться, а отчего-то объявился ты, – не преминул намекнуть Янь Уши. – Неужто величественный и грозный бывший наставник чжоуского государя по доброй воле так низко пал, что сговорился с тюрками?
– После долгих лет затвора глава Янь вновь вернулся в цзянху, посеял всюду смуту, и реки крови потекли в Поднебесной. Теперь никто не знает покоя. Сей бедный монах полагает, что вместо козней вам стоило бы отыскать для себя уединенное место и сосредоточиться там на постижении боевых искусств, дабы не творить своими руками еще больше зла.
Янь Уши на его отповедь расхохотался:
– Я всегда ненавидел тебя, плешивый старый осел, с твоими-то буддийскими проповедями! Но сегодня ты наконец-то поступил умно: не стал тратить время на пустые разговоры, а сразу перешел к делу! Прекрасно!
Наставник Сюэтин потупил взор.
– Будда поощряет в людях стремление к добру: стоит мяснику отбросить нож – и он тотчас же станет буддой. Но ежели человек упорствует в своем зле, то на него обрушится гнев и мощь ваджры. Что толку проповедовать таким, как глава Янь, учение Будды? Только и остается что усмирить их силой и остановить убийством убийства.
