Шэнь Цяо опешил: судя по всему, несчастная девушка так ничего и не поняла. Дело было и смешным, и глупым, и все же Шэнь Цяо, отставив поднос, поспешил остановить Баньну, которая, уронив заплаканное лицо в ладони, порывалась куда-то сбежать. По-видимому, выискать укромное местечко и залечить там свежие сердечные раны.
Говорить о прежнем непонимании он не стал, а вместе этого предупредил:
– Мне нужно на полдня отлучиться в город. Если кто-то явится и начнет о нас расспрашивать, скажите, что ничего не знаете. А если нагрянут враги и потребуют выдать гостя, что ж, ничего не поделаешь, пусть забирают. Прежде всего надобно, чтобы с вами ничего не случилось. Не нужно ради него ставить свою жизнь на кон.
Услышав, о чем он просит, Баньна вытерла слезы и недоверчиво переспросила:
– Неужто у него так много врагов?
Шэнь Цяо кивнул.
– Весьма.
– Наверное, и тебе опасно с ним? – взволновано выпалила она.
Она была искренней девушкой и всегда говорила то, что думает. Всего за четыре дня она крепко полюбила Шэнь Цяо и вот призналась ему. Ее отвергли, она испытала страшное горе, но, узнав, что у Янь Уши много врагов, тут же позабыла о своих сердечных ранах и забеспокоилась о Шэнь Цяо. Среди мирской суеты сердца людей злы и коварны – и демоны не сравнятся с ними, а потому так драгоценны те, в ком остались чистота и искренность.
От ее тревоги у Шэнь Цяо потеплело на душе, и он поспешил успокоить свою союзницу:
– Не волнуйся, я знаю, что делаю. Боюсь лишь ненароком втянуть в неприятности вас. Прошу, будьте осторожны.
Целых четыре дня он провел в этой крошечной тогонской деревушке и даже не догадывался, что происходит в Фусычэне, а потому решил ненадолго наведаться в столицу. Если мастера вольницы-цзянху разъехались, то и ему стоит поспешить, дабы как можно скорее доставить Янь Уши в Чанъань и передать его на руки Бянь Яньмэю. В неправедных школах таится множество запретных учений, быть может, старший ученик знает, как спасти учителя.
Простившись с хозяевами дома, Шэнь Цяо отправился в Фусычэн. Однако, добравшись туда, он обнаружил его по-прежнему многолюдным. Ярмарка Свернувшегося дракона закрылась только вчера, но гости и жители столицы, по-видимому, еще не нагулялись. На всех постоялых дворах только и речи было, что о ней.
Прикупив плащ из тех, что обычно носят в пустыне, Шэнь Цяо накинул его на даосское одеяние, глубоко надвинул капюшон на лицо и отправился в одну из самых оживленных гостиниц, дабы послушать, о чем говорят люди и разузнать последние вести. Уселся он в дальнем углу, заказал мяса и кувшин вина, и никто не обратил на него никакого внимания. – Слышали, у меча Тайэ появился хозяин! Кто-то отвалил за него аж двадцать тысяч золотых! – первым делом донеслось до него.
Гости постоялого двора загалдели, взбудораженные непомерными деньжищами.
– Да он либо с ума сошел, либо денег куры не клюют! Меч Тайэ, который Великая опора, конечно, знаменит. Может, поострее иных клинков будет. Но не двадцать же тысяч золотом за него давать!
Тот, кто сообщил эту весть, рассмеялся.
– Разумеется, на все есть своя причина. Меч купил уездный гун Пэнчэна, Чэнь Гун из Ци.
Гости постоялого двора разом все поняли.
– Ну что ж тогда удивляться! Некогда Великая опора был мечом чуского государя. Не сомневаюсь, он хочет преподнести его в подарок правителю Ци!
На это замечания кто-то презрительно фыркнул:
– Напрасны старания: Ци вот-вот будет уничтожена! Неужто они думают, что Великая опора защитит страну своим божественным присутствием?
– А кто их знает? Поговаривают, будто Чэнь Гун – тот еще подхалим, и возвысился он сугубо потому, что снискал расположение циского государя! Если Ци погибнет, то едва ли он сохранит свои богатства да и саму жизнь. Вот он и бросается, как говорится, к первому попавшемуся лекарю, завидев, что болезнь безнадежно запущена. Да только это все равно что в последний миг лобызать стопы Будды, когда благовоний за всю жизнь так и не воскурил!
Едва они договорили, как в трапезный зал вошла целая толпа гостей. Возглавлял ее высокий мужчина в роскошных одеждах. Даже пояс его украшали нефритовые накладки. Этого господина нельзя было назвать красавцем, однако в его облике проглядывалась молодецкая удаль, которую и не прикрыть расшитыми шелками. Переступив порог, он тут же огляделся и едва заметно кивнул. Завидев его благосклонность, слуги из свиты бросились устраивать места для всей честной компании и расставлять блюда и кушанья. Мужчина держался как настоящий вельможа, и эта его манера заметно отличалась от повадок бойцов вольницы-цзянху, набившихся в гостиницу.
Как говорят в народе, только молвишь «Цао Цао», и гляди-ка – Цао Цао! Все, кто только что с воодушевлением перемывали ему косточки, мигом смутились и замолкли.
