Пусть Янь Уши не погиб, но получил тяжкие раны, и с тех пор изъян в его Демоническом сердце так и не был искоренен. Но куда хуже то, что личность Демонического Владыки вдруг расщепилась на несколько, и каждая оказалась со своим нравом. Одна из них и вовсе поносила Янь Уши при всякой возможности. Людей попроще, возможно, он и смог бы обмануть, но в присутствии умных и прозорливых легко бы выдал себя с головой, не говоря уж о том, что мастера вроде Доу Яньшаня или Дуань Вэньяна, бойцы опытные и проницательные, несомненно, заподозрили бы неладное, лишь пару раз забросив удочку.
Шэнь Цяо пребывал в глубоких раздумьях, а Янь Уши тем временем уже съел леденцового человечка до пояса и обгладывал ему ноги.
Кто бы поверил, увидев его сейчас, что это действительно Янь Уши, глава неправедной школы Чистой Луны? Если он станет так хрустеть леденцами в присутствии своих недоброжелателей, то его, вне всяких сомнений, изобьют так, что живого места не останется.
Шэнь Цяо не сдержал тяжкого вздоха. Он затащил Янь Уши в ближайшую харчевню, усадил его за стол, сел рядом и принялся расспрашивать:
– Вы же тоже слышали, что торговец сказал про падение империи Ци? Что думаете?
Янь Уши откинул вуаль, запихал в рот остатки леденцового человечка и принялся его сосредоточенно грызть. На Шэнь Цяо он глядел с совершенно каменным лицом.
Шэнь Цяо обладал превосходной выдержкой, но при виде такого зрелища даже у него слегка дернулся уголок рта.
– Хоть вы сейчас Се Лин, вы же все равно способны понять, о чем я?
– Гм, – подтвердил Янь Уши.
– Тогда что вы собираетесь предпринять? – продолжил Шэнь Цяо. – Мне вернуть вас прямиком в Чанъань, отыскать там адептов вашей школы?
– Нет, – ответил Янь Уши.
Казалось, говорил он с неохотой, даже немного нахмурился. После довольно долгого молчания он добавил:
– Напиши письмо. Вызови их.
Шэнь Цяо кивнул.
– Можно и так. Бянь Яньмэй получит весть и отправится вас встречать. Вместе вы обсудите дальнейшие действия. Влияние школы Чистой Луны в Северной Чжоу велико, как доберемся туда, мы сможем найти кого-то из ваших адептов. Как именно мне их вызвать?
– Не помню, – сказал Янь Уши. Это означало, что не помнил Се Лин.
Шэнь Цяо подавил очередной тяжелый вздох.
– Ладно. Это не к спеху, подождет до нашего возвращения в Северную Чжоу.
Пока они беседовали, слуга уже подал блюда. В Фусычэне кушанья были куда разнообразнее, чем в поселениях на границе с пустыней. По крайней мере, путешественники могли заказать не только бараний суп и жареные лепешки. На тарелках нашлось даже немного маньчжурского дикого риса – посреди зимы настоящая редкость.
Харчевня, в которой они устроились, была в самом сердце ярмарки, к тому же Шэнь Цяо выбрал место у окна, и со второго этажа хорошо было видно и слышно торговцев, наперебой зазывающих покупателей, и до хрипоты торгующихся посетителей. Прямо под окном показывал свое искусство уличный танцор. В руках он держал большую волчью кисть, смоченную в воде, и при каждом кувырке или прыжке оставлял на земле легкий и искусный мазок. Если приглядеться, оказывалось, что он подражает почерку синшу знаменитого каллиграфа Ван Сичжи из Восточной Цзинь и пишет «Предисловие к сборнику из Беседки орхидей».
Его представление было весьма зрелищным, и вскоре поглазеть на него собралось немало народу. Едва ли все они знали грамоту и понимали, что он пишет, но танцор двигался так гибко и изящно, что глаз не оторвать, и кругом постоянно раздавались возгласы одобрения.
Шэнь Цяо заметил, что Янь Уши внимательно наблюдает за выступлением, и без всякого интереса бросил взгляд вниз. Но когда он увидел черты иероглифов, остающиеся на земле вслед за движением волчьей кисти, сердце его отозвалось, и за частностями он вдруг постиг общее. То было просветление.
Умения танцора даже со всей возможной снисходительностью нельзя было назвать боевым искусством – просто грубые выпады уличного бойца. Но, не лишенный смекалки, он искусно объединил пляски Западного края с боевыми выпадами: в его танце слились танец и поединок, а в промежутках он еще успевал чертить на земле иероглифы. Зрелище было понастоящему увлекательное.
Получись у него развлечь тех, кто побогаче, и брошенных ими мелких монет хватит, чтобы прожить день. Но хоть зрители ждали всего только развлечения, танцор относился к своему выступлению со всей возможной серьезностью. Пусть он писал «Предисловие к сборнику из Беседки орхидей» большой волчьей кистью на неровной земле, и результат оставлял желать лучшего – бесчисленные знатоки с Центральной равнины при виде начертанных им строк тут же презрительно фыркнули бы, – но он выводил иероглифы серьезно и сосредоточенно, даже самозабвенно, всецело погрузившись в танец. Глаза его ни на миг не отрывались от земли, он был полностью поглощен силой и энергией каждого мазка кисти, балансом черт, не допуская ни малейшей небрежности.
