– Уже поздновато платить алименты.
– Ну, я ведь перед тобой в долгу. И сейчас у меня есть деньги. Но так было не всегда. Продажа фермы…
– Знаю, и мне все равно. Я просто хочу знать, как вы могли бросить беременную двадцатилетнюю девушку и своего неродившегося ребенка.
Кристофер М. Зейн откинулся на спинку стула и долгую минуту смотрел в потолок. Когда он вновь взглянул на Джоша, в глазах стояли слезы.
– У меня нет достойного ответа на этот вопрос. Могу сказать лишь, что я был отвратительным, глупым ребенком…
– В двадцать пять лет?
– По уму и зрелости я походил на шестнадцатилетнего подростка. – Он допил содовую. – Позволь, я напишу жене и предупрежу, что задержусь. Всего лишь минуту.
Кристофер отправил сообщение, потом выключил телефон и сунул его в карман куртки. Терпеливо ждущий Джош оценил этот жест.
– Моему поступку нет оправдания. – Мужчина вновь глубоко вздохнул. – В смысле, тому, что я ушел… Просто так получилось. В том году я уехал в Остин на летние курсы, потом планировал вернуться в Бостон. Но прежде заехал домой в Индиану. Я не рассказывал родителям ни о… тебе, ни о Стефани. – Мистер Зейн посмотрел на свои руки. – Они… ну, мои родители… при виде меня очень обрадовались. – Он немного помолчал. Джош ждал продолжения. – Отец в семнадцать лет иммигрировал из Пакистана. – Так вот откуда темные глаза и волосы. – Лишь спустя десять лет, работая по девяносто часов в неделю сперва дворником, потом разнорабочим на ферме, он сумел купить свой первый участок земли. Тринадцать акров. Которые в конце концов превратились в восемь тысяч. Из всех родственников с обеих сторон я первый смог получить высшее образование. Мама даже в средней школе не доучилась.
Кристофер замолчал. Чтобы осмыслить сказанное? Или просто пытался взять себя в руки? Стоило отдать должное: отец не стал ходить вокруг да около.
Джош приехал сюда не для того, чтобы слушать историю о неизвестных бабушке с дедом и их американской мечте, но, признаться, это было интересно. Пакистан. В нем текла пакистанская кровь. Здорово. Нужно почитать о культуре и истории этой страны. В конце концов, не предки-пакистанцы бросили его маму.
– Ваша мама тоже из Пакистана? – спросил Джош.
– Нет, белая. Ее родители не одобряли, что она связалась с… ну, они не слишком лестно отзывались о моем отце, поэтому выгнали дочь из дома. И родители поженились совсем молодыми.
– А если б они узнали, что вы бросили беременную девушку? Они бы такое одобрили? – почти дружелюбным тоном поинтересовался Джош.
– Нет, конечно. Я ничего им не рассказывал. Они… так мной гордились. Во мне они хотели видеть доказательство того, что сделали правильный выбор, поэтому я не мог предстать идиотом, заделавшим ребенка своей подружке.
– И все же вы именно так и поступили.
– Да, Джошуа, и мне нет никаких оправданий. Я испугался и проявил слабость, повел себя самоуверенно и эгоистично. Не в силах вернуться в Массачусетский технологический институт, бросил учебу и… – Его голос сорвался. – Просто остался на ферме. Как трус. Самолюбивый засранец. – Отец вытер глаза. Джош оставался невозмутим. – Чем больше проходило времени, тем легче мне становилось. Я был уверен, что твоя мать вернулась в Швецию.
– Зачем ей туда возвращаться? – удивился Джош. – Она выросла в центре Нью-Йорка, а в Швецию ездила лишь по учебе на один семестр. Она американка во втором поколении и знает не больше десятка шведских слов.
– Вот как… а я почему-то думал, что она родом из Швеции.
– Вы ошибались.
– Ладно. В любом случае это не оправдывает моего поступка. Черт, из глупости и эгоизма я хватался за любую соломинку и твердил себе, что она вернулась туда, где… ну-у… медицинское обслуживание покачественнее. Наверное, выдавал желаемое за действительное, мыслил примитивно или просто притворялся, но спустя время в самом деле поверил, что она уехала туда в поисках лучшей жизни и стала врачом. Я даже представлял, как она рожает и растит ребенка, то есть тебя, именно в Швеции.
– Мама переехала в Провиденс. Перевелась в Браун, потому что там стипендия была больше, чем в Гарварде. Я родился в больнице Род-Айленда. Из-за меня она не смогла поступить на медицинский, – сообщил Джош и ощутил, как его накрывает чувство вины. – Мама сохранила старый почтовый ящик на случай, если вы когда-нибудь с ней свяжетесь.
Повисло долгое молчание.
– Я так и не связался, – признал отец.
– Мне это отлично известно.
Кристофер М. Зейн сидел, опустив голову, не в силах взглянуть на сына.
– Хочу тебе сказать… то решение не давало мне покоя. Но я ничего не пытался изменить. Просто пил. И ненавидел себя. Завалил экзамены, и через год пришлось восстанавливаться на том же курсе. Да, я проявил слабость, но… – Мистер Зейн покачал головой. – Со временем мне казалось, что исправить ситуацию будет все труднее. В конце концов я убедил себя, что без меня вам обоим будет лучше. Нет смысла появляться и просить прощения, поскольку содеянное мной… простить нельзя.
– Вы хоть знали, что у нее родился мальчик? Потрудились это выяснить?
