Я перевел взгляд на Никодима Константиновича Замятина, среднего роста шатена с завитыми висками и закрученными вверх усами, старавшегося не придавать большого значения всему происходящему. Его большая трубка выглядела не лучшим образом. Чаша была выщерблена в нескольких местах, а мундштук на конце тонкого чубука изжеван до крайнего предела.
— А вы сколько раз покидали гостиную?
— Точно не припомню, кажется, три раза.
— Подходили к кабинету?
— Нет. Выходил на парадное крыльцо подышать свежим воздухом.
— На террасу не заглядывали?
— Выходил вместе с Шишкиным. Ночь лунная, соловьи поют, красота!
— Когда это было?
— Перед рассветом.
— Вернулись в гостиную также вместе с ним?
— Дайте подумать. Кажется, Михаил Михалыч немного задержался там.
Светловолосый с залысинами безусый лейтенант Шишкин высказался приблизительно так же, как и двое предыдущих господ. К своему внешнему виду отставной офицер относился, мягко говоря, наплевательски. Сорочка была не первой свежести, мундир сидел мешком и лоснился, как рукава на сюртуке подъячего. Больше всего удивили его ногти — едва ли не под каждым из них виднелась полоска грязи. Оставляла желать лучшего и трубка лейтенанта — отполированный временем чубук был весь в трещинах, а в одном месте виднелся скол.
— По словам Никодима Константиновича, вы задержались на террасе, — обратился я к Шишкину. — Что стало тому причиной?
— Совершенный пустяк. У меня сорочка выбилась из-под панталон. Заправил ее и снова засел за игру.
Самым заядлым курильщиком был Александр Борисович Озеров, добродушный толстяк с голубыми большими глазами. Его светлые усы под воздействием табачного дыма на концах порыжели настолько, что это бросалось в глаза. Трубка морского офицера отличалась крайней изветшалостью. Истертая и потрескавшаяся, она была настоящим пережитком прошлого. И этот человек не сказал ничего нового.
Я встал, в задумчивости походил по гостиной и сделал знак Похвисневу. Когда мы оказались в коридоре, он в нетерпении подступил ко мне с вопросами.
— Ну, Харитон Авксентьич, как?.. Выяснили что-нибудь?
— Пройдемте в кабинет, — сказал я.
По пути я завернул Похвиснева в незапертую гримерную. Он был большой любитель театра и содержал в усадьбе приличную труппу из крепостных артистов. Дважды я видел у него представления, и оба раза игра актеров производила на меня большое впечатление, хотя театр тогда у него еще только зарождался. Объяснялось это тем, что артистам давали уроки мастерства столичные знаменитости Дмитриевский и Сандунов. В гримерной пахло нафталином, на стульях висела разная одежда, на столах лежали парики, картузы, шляпы, треуголки.
— По-прежнему ставите спектакли? — спросил я.
— Театр мой знаменит! На премьеры съезжается вся округа. Иные верст за сорок-пятьдесят. Едут целыми семьями с лакеями, горничными и гувернантками.
— Обременительно это.
— Ничего, справляемся… Да и затея полезная. Иные дворяне слыхом не слыхивали о Шекспире… Как долго вы пробудете в Нескучном?
— До первых заморозков.
— Прекрасно. Готовится новый спектакль по пьесе «Сон в летнюю ночь». Прошло уже несколько репетиций. Готовьтесь, вы обязательно будете в числе приглашенных.
Я прошелся по комнате, осмотрел старинный кафтан, поднял с пола темноволосый парик, расправил его и положил на стол. Оставив гримерную, мы прошли в кабинет.
— Григорий Александрыч, все-таки, сколько раз вы посылали камердинера за шампанским? Не спешите с ответом.
— Кажется… нет, точно три раза.
— Позовите сюда Пафнутия.
Камердинер крутился поблизости и возник передо мной спустя мгновение.
— Скажи-ка, милейший, — обратился я к нему. — Cколько раз барин посылал тебя за вином?
— Четыре раза.
— Не ошибаешься?
— Как можно, Харитон Авксентьич? Точно говорю.
— Ну, ступай себе.
— А, может, и впрямь посылал Пафнутия четыре раза, — пробормотал хозяин дома, почесывая затылок. — Черт его знает!.. Ведь столько было выпито!
Я разжег свою трубку и снова обратился к Похвисневу:
— И еще, Григорий Александрыч, когда камердинер бегал в ледник, вы стояли у дверей кабинета или заходили в него?
— Помнится, разок вошел, чтобы наполнить кисет табаком.
