Ошарашенный страшной новостью, я в молчании уставился на баска. Он развел руками и тронул лошадей. Подавленное настроение не покидало меня всю дорогу. На тамарисковые рощицы и жилища рыбаков я смотрел без интереса, пустыми глазами. Не сумел облегчить мои душевные страдания и барон, с порога заведший речь о том, что он не повинен в смерти жены, что в последнее время они с ней жили мирно и счастливо, что смерть ее — чистая случайность. Кормя голубей, она якобы не достаточно прочно держалась за оконную раму. Но я почему-то не верил щуплому французу с длинным подвижным лицом и тонкими бескровными губами. Так или иначе, гибель сестры на его совести. Зачем было увозить Анну за тридевять земель, если уже в медовый месяц она проплакала все глаза?..
По моей просьбе барон отвел меня в усыпальницу де Тагов. Я постоял у гранитной надгробной плиты, под которой лежала Анна, всплакнул и вышел вон. В гостиной барон предложил мне выпить коньяку. Я опорожнил три рюмки подряд, чтобы смягчить боль утраты. Де Таг, потягивая шампанское, говорил о судьбе, предначертании, Божьем промысле. Затем вдруг разговорился об испанских галеонах, пиратских кладах, кораблекрушениях. Долго он бубнил об этом и, наконец, не то спьяну, не то намеренно, брякнул:
— Я знаю, где в здешних водах затонул корабль английского капера. Он сбился с пути и разбился о рифы. Можно поживиться его содержимым… Грегори, сестру не вернуть, а золото есть золото. Вы ведь, помнится, говорили, что служили во флоте, умеете хорошо плавать и глубоко нырять.
Поначалу я не придавал значения словам барона, но мало-помалу заразился его азартом. Оно и понятно, золото издревле манит человека, тяге его сопротивляться трудно. Без лишних слов мы договорились с ним выйти на лодке в море рано утром… Рассвет нас застал примерно в кабельтове от того места, где возвышалась скала, с которой китобои высматривают китов. Затонувший корабль был обнаружен мной при третьем погружении. В капитанской каюте я и отыскал шкатулку, покрытую бархатом. Уже в лодке открыл ее. Боже, блеск драгоценностей так и ударил в глаза!
Смотрю на барона, а он в упор целит в меня из пистолета! Выстрел прозвучал незамедлительно. Хвала небесам, лодка сильно накренилась, и пуля просвистела мимо! Сам подлец, не удержавшись, упал за борт. Плавать он не умел и, побарахтавшись на волнах, камнем ушел под воду. Я оделся, спрятал шкатулку под камзол и пригнал лодку к берегу. В то же утро я исчез с побережья… До Руси-матушки, Харитон Авксентьич, ваш покорный слуга добирался сушей — через юг Франции, северную Италию, Балканы и Венгрию… Шел пешком, ехал верхом на ослах и мулах, скакал на лошадях, переправлялся через реки на лодках. Дважды едва не попал в плен к бандитам… Такая вышла эпопея… Вот тот cамый рубин. — Похвиснев достал из шкатулки драгоценный камень. — Красив, не правда ли? По прочности уступит только алмазу.
— Хорош! — заметил я. — И впрямь, похож на маленькое человеческое сердце.
Подержав камень в руке и посмотрев на него со всех сторон, я вернул его владельцу.
— А это вам, Харитон Авксентьич. — Похвиснев вынул из шкатулки красивого плетения золотой браслет со звеньями ромбовидной формы и тяжелую золотую цепочку с крестиком и протянул мне. — За успешное расследование!
— Благодарствую!.. Но вот что не идет из моей головы, Григорий Александрыч. Вы убежденный холостяк, у вас, насколько мне известно, нет близких родственников. Кому ж достанутся сокровища, когда Господь призовет вас?
— Я много грешил в своей жизни, дорогой сосед. Сокровища потрачу на возведение храмов и призрение сирот.
Мы тепло попрощались, и Пафнутий повез меня на бричке обратно в Нескучное.
Писал отставной секунд-майор Харитон Авксентьев сын Хитрово-Квашнин. 1805 года июня 20 дня, Петродарский уезд, сельцо Харитоновка.
Ночью Хитрово-Квашнин спал неважно, ему снились странные, обрывочные сны, связанные с поисками сокровищ и привидениями. Он бился абордажной саблей на палубе пиратского корабля, бродил по каменистому морскому берегу, лицезрел призраков. Только под утро пришел крепкий сон, но спустя несколько часов его безжалостно прервал настойчивый стук в дверь. В нее не то чтобы стучали, а молотили, что есть мочи. Заснуть под таким градом ударов было решительно невозможно.
— Боже, кому ж так неймется?! — пробурчал штабс-ротмистр, страдальчески хмурясь.
Он присел на край кровати, протер глаза и набросил на себя халат. Сунув ноги в мягкие домашние тапочки, дотронулся до золотого браслета на запястье левой руки и посмотрел на золотой крестик, свисавший с шеи.
— Вещицы эти отец подарил мне, когда я получил первый офицерский чин, — пробормотал он. — И вот, оказывается, как они к нему попали! Через Похвиснева, который скоропостижно ушел в мир иной не то в 1810-м, не то в 1811 году.
Он громко хмыкнул и подошел к двери.
— Кто там?
— Я, Ардалион Зацепин!
Нетерпеливый дворянин, едва проникнув в комнату, быстро пожал руку Хитрово-Квашнину и бросился к столику у окна.
— Скорей сюда, Евстигней Харитоныч!
— На пожар, что ли, торопишься, милейший?
