— Все ясно… А теперь слушайте и не перебивайте. Шкатулку стащил лейтенант Шишкин. Да, да, это сделал он. Когда вы достали рубин из шкатулки, он и решил прибрать камень к рукам. План кражи в голове Шишкина созрел быстро. Во время разговоров в кабинете он незаметно срезает перочинным складным ножом с чубука своей трубки продолговатую щепку и по выходе из кабинета сует ее в замочную скважину — на это ушли считанные секунды, потому вы ничего и не заметили. Началась игра в вист. Всю ночь он ждал случая проникнуть в гримерную. Но как туда попасть, если в конце освещенного канделябрами коридора у двери кабинета маячат либо Пафнутий, либо хозяин дома. И вот удача! Когда вы, Григорий Александрыч, послали камердинера за шампанским в очередной раз и зашли в кабинет, настал его час. Юркнув в гримерную, он отодвигает засов на террасной двери и, как ни в чем не бывало, коридором возвращается в гостиную. Потом, оказавшись с Замятиным на террасе и дождавшись его ухода, проникает в гримерную. При свете луны находит на столе черноволосый парик с накладными усами, прячет их под мундиром и террасой идет в гостиную. Теперь ему остается только преобразиться с помощью театрального реквизита в хозяина дома и послать Пафнутия в четвертый раз на ледник за шампанским. Что он и делает, пока другие режутся в карты. И вот камердинер благополучно спроважен! Шишкин направляется в кабинет, быстро вскрывает ножом ящик, берет шкатулку и выходит в коридор. Умельцу даже хватило времени вернуть парик с усами на место и закрыть террасную дверь на засов. Правда, парик в спешке был положен на край стола, с которого и свалился на пол… Когда Пафнутий выполнил поручение, Шишкин, уже в собственном обличии, взял у него бутылку и, выйдя на парадное крыльцо подымить трубкой, выбросил ее в кусты…
— Экий пройдоха! — воскликнул Похвиснев. — Но куда, куда он спрятал шкатулку?
— Вор прекрасно знал, что в доме будет обыск, — произнес я. — Поэтому и решил спрятать похищенное снаружи.
— Но где?
— Следуйте за мной.
Выйдя на парадное крыльцо, я спустился к кусту сирени и достал из-под него бутылку шампанского. Затем внимательно осмотрел мраморные вазоны, возвышавшиеся на углах крыльца. В одном из них почва была взрыхлена совсем недавно.
— В гостиной я обратил внимание на грязные ногти лейтенанта, — проговорил я, глядя на хозяина дома. — Запачкал он их именно здесь… Ваша шкатулка в этом вазоне, Григорий Александрыч!
Не говоря ни слова, Похвиснев засунул руку в черную землю и спустя секунду, торжествуя, достал из нее свои украденные сокровища.
— Как поступите? — спросил я у него чуть погодя.
— Объявлю Шишкина вором. На господина этого я никогда вполне не полагался.
— Решение не из лучших. Шишкин попросту не признается.
Похвиснев задумался, приглаживая темные волосы.
— Что ж, после кражи гости горят желанием разъехаться по домам. Не стоит их задерживать. Скажем им, что расследование ни к чему не привело… А Шишкин, в этом нет никаких сомнений, вернется в усадьбу ночью. Как только он сунется к вазону, тут-то его и накроют!
Когда гости разъехались, Похвиснев поведал мне в кабинете удивительную историю о том, как шкатулка с драгоценностями оказалась в его собственности.
— В прошлом году я побывал во Франции, — начал он, попыхивая трубкой. — Вы, верно, знаете, что моя сестра вышла замуж за французского дворянина, приехавшего в Москву поглазеть на Кремль и царские палаты. Обходительный такой, учтивый и танцор, каких мало. На балах равных ему не было. Всех наших красавиц покорил, а всерьез увлекся сестрой моей. Ну, и увез ее после свадьбы к себе на родину… Я навещал Анну прежде и рассчитывал, что и на этот раз она обрадуется моему приезду, и мы всласть потолкуем о былом, покойных родителях, друзьях детства. Честно говоря, ехал я с тяжелым сердцем. Сестра была милым созданием, но супружеская жизнь ее не задалась едва ли не с самого начала. Жан-Арно де Таг, муженек Анны, как выяснилось, оказывал больше знаков внимания молоденькому повару, выписанному из Парижа, чем ей. К тому же, он имел отвратительную привычку делать визиты и отдыхать вне дома без жены. Вдобавок ко всему, детей они так и не нажили. Словом, бедняжке приходилось влачить скучное и безрадостное существование. Я много думал о бедственном положении родного мне человека и, в конце концов, пришел к мнению, что сестру надо спасать. «Если француз откажется дать развод, я отыщу способ вернуть ее домой», — говорил я себе на палубе русского корабля, вышедшего из Санкт-Петербурга в плаванье вдоль берегов Европы к Средиземному морю.
Меня высадили у небольшой рыбацкой деревушки Биарриц близ атлантических Пиренеев. До поместья де Тагов я добирался на повозке местного баска, голову которого покрывал живописный берет. Мы с ним разговорились. Посудачили о торговле и местных сплетнях. Когда я сказал, что супруга барона де Тага доводится мне родной сестрой, он натянул поводья и расстроено покачал головой.
— Мне очень жаль, но вашей сестры больше нет. С неделю назад она выпала из окна замка и расшиблась насмерть.
