Предупреждение о двойственности всего, что будет происходить во время заседания, Максим держал в голове и повторял как мантру. Светские беседы с бесчисленным множеством «господ», чьи имена сливались в единую ноту, а лица — в пятно, были для него новым и непривычным явлением. Прикрученное столичное общество редко допускало до себя уроженцев провинциальных городов, в то время как элита периферии держалась далеко не на высокопарных речевых конструкциях и не на совершенных манерах за столом — выходило так, что всему мало-мальски «привилегированному» массы обучались, основываясь на вычурности кинематографа или допотопно-гротескных анекдотах про время, в которое аристократам в Англии положено пить чай. Максу попросту неоткуда было брать информацию и не с кем было оттачивать навыки правильного положения головы и рук, да и будем честны: в том районе Ярославля, откуда он родом, подобные умение не просто не требовались — они несли в себе потенциальную угрозу.
Люди, которым Захария представлял своего протеже, на правилах и ограничениях были выращены, и их способность владеть языком тела и мимикой выходила далеко за пределы банального положения пальцев при разговоре с высокопоставленными личностями. Они превосходно играли каждый свою роль, пользуясь годами закреплёнными хитростями, и юноша с неприятным давлением в животе поймал себя на мысли, что не может до конца прочувствовать ни одного из этих дельцов. Поверхностные эмоции, не представлявшие никакой ценности, напоминали детский общественный бассейн — мелкие, бестолковые и почти пустые. Резонирующие с его собственным полем потоки энергии фонили тревогой, но как ни старался Макс запустить под чужой купол пару щупов с проверкой, он не мог наткнуться на что-нибудь настоящее. Словно касался целлофана, намотанного на автомобильную дверь вместо выбитого стекла: всё, что было настоящим, оставалось внутри, за непроницаемой плёнкой.
Доброжелательные взгляды, направленные на него, холодели. Сквозь лучистую вежливость проступала безэмоциональная сосредоточенность. А то, что скрывалось под ней, и вовсе оставалось для Макса непостижимым. Чем больше усилий он прикладывал в попытке вскрыть их скорлупу, чем интенсивнее всматривался, тем стремительнее терял связь с реальностью: звуки поплыли, образы потускнели. Он уже не замечал, куда потекла беседа, а видел лишь резонирующие эманации, двоящиеся и расслаивающиеся, как если бы слои пытались перекрыть друг друга и замаскировать то, что пряталось на глубине. И всё же, пробиться дальше через вязкую эластичную преграду не получалось.
Парню быстро становилось не по душе. Ко всем, кто так или иначе вступал с ним в контакт раньше — даже к старику! — удавалось залезть под кожу почти беспрепятственно. И пускай не так уж и много времени прошло — десять дней всего, пшик в масштабах вселенной — Максим привык к этой своей новой способности и начал пользоваться ею так же часто, как слепой пользуется тростью, покидая дом. Всего за десять дней сила чувствовать чужое нутро стала неотъемлемым инструментом в любой коммуникации. Но теперь она не работала. Ни на ком. Ни на одном из них.
Он перевёл взгляд на наставника и сконцентрировался на его прохладной ауре. Незримые щупы, касавшиеся чужих эмоций и транслировавшие калейдоскопы образов прямиком Максу в мозг, протянулись к голове и плечам колдуна в попытке зацепить свои гарпуны за живое… и столкнулись даже не с податливо-прогибающейся вязкостью. С непробиваемой ледяной стеной, до слёз больно пырнувшей его в ответ.
Как ни странно, то, насколько этот барьер оказался прочным, слегка парня успокоило. До него запоздало дошла вполне очевидная догадка: не в его способностях дело, а в том, что эти люди осознанно не пропускают внутрь подобные щупы. Каждому из них есть что скрывать, а теперь они фактически на политической арене — вот только съеден будет не самый слабый, а самый психически уязвимый.
Макс почувствовал взгляд Захарии и поднял глаза. Колдун и правда смотрел, не прерывая, впрочем, ничего на первый взгляд не значащий трёп с коллегами. Юноше стало стыдно — он предположил, что наставник почувствовал попытку пробить его защиту.
— …и, разумеется, я могу на безвозмездной основе покрыть расходы гильдии на это судебное разбирательство, — Шантри как раз отчаянно предлагал коллегам свои инвестиции, когда молодой Путник вернулся в реальность. — Будем считать это моим вкладом в развитие. Что скажете?
— Мы обсудим этот вопрос, когда станет ясно, сколько и за что конкретно мы должны будем заплатить, господин Бастик, — у Лау Дан юноша отметил очевидную деловую хватку: брать чужие деньги, пускай даже «безвозмездно пожертвованные», он не торопился. — Насколько мне известно, прибыль «Пакта» за последние полгода увеличилась на несколько десятков процентов.
— На двадцать восемь, если быть точным, — незамедлительно отрапортовал хозяин фешенебельной лавки.
— Полагаю, мы можем себе позволить выделить какое-то количество средств из этих двадцати восьми процентов. Даже при неблагоприятном разрешении сегодняшнего дела.