«Мартин Борман подписал приказ о проведении разрушений на территории Германии. Их должны проводить гаулейтеры. Население приказано эвакуировать в глубь страны даже пешком, если нет транспортных средств.
Надо любить Россию.
И тогда тебе ничто на свете не страшно.
Надо любить Россию…
До боя завидует пехотинец танкисту (ног — не бить, всю зиму — в тепле, перед девками танкисты — короли, куда уж тут пехтуре соваться). А в бою…
Нет, по земле-матушке на брюхе ползать лучше, чем за броней смерти ждать!
Может, так думал гвардии рядовой Борзов, может, не так, когда мимо второй роты загрохотали по асфальту шоссейки танки с белыми орлами на башнях…
— Принять вправо-о! — крикнул на ходу гвардии старший лейтенант Горбатов.
«Принять вправо! Принять вправо!» — взводные в растянувшейся колонне закричали… А головной танк роту обогнал и направо через кювет крутанул, заурчал мотором понатужливее, на маленькую высотку в талом снегу выбрался и замер…
Смотрела вторая рота: четверо парней в синих комбинезонах из того танка на снег прыгали… Шагов десять вперед прошли. Трое стояли смирно, а один на колени пал, голову в черном шлеме опустил, потом все четверо шлемы сняли… А когда пошли танкисты назад, увидела вторая рота: маленький флажок — белая полоска, красная полоска — под ветром на высотке шевелится.
— Это чего вы, ребята? — гвардии старший лейтенант Горбатов крикнул полякам.
— То польска земля! То земля наша! — танкист из башни ответил, рукой помахал, звякнул люком.
Пророкотали моторами двадцать семь танков с белыми орлами на башнях мимо того флажка и за высоткой скрылись…
Гвардии старший лейтенант Горбатов на свою роту глянул.
— Рота-а… смир-рно! Равнение на-а… пр-раво! — И зачеканил каблуками по асфальту.
Шагал Борзов за командиром, слышал: хорошо «ножку дала» родная вторая, от души бьют солдатские сапоги по немецкой дороге…
Каждый понимал: то не флажок трепыхал белой и красной полосками на ветру, то было знамя…
Коробов долго покручивал ключом в замке двери.
— Бросьте, Толмачев, в самом деле! — сказала Лило. — Образцовый постоялец, радость хозяев…
— Э, нет, фрау Лило… Аккуратность — мой порок, терпите.
Коробов подергал дверь номера за медную, давно не чищенную ручку, сунул ключ в глубокий карман шинели.
— Может, вы намерены еще и номер сдавать? — сказала, чуть усмехнувшись, Лило.
— Намерен… Дорогая Лило, вы не из бравой когорты шапкозакидателей, а?
— Молчу, молчу…
— И вообще, дорогая фрау Лило, я большой эгоист, я хочу еще половить рыбку в одной очень большой реке.
— Ну не сердитесь.
— Теперь сдадим ключ и поедем как честные, благородные сын и дочь великой империи.
Лило дотронулась до пуговицы шинели Коробова, виновато улыбнулась… Кто-то закричал в конце коридора:
— Господа! Господа!.. Прошу в убежище! Воздушная тревога! Господа! Воздушная тревога!
И сейчас же в коридоре наступил полумрак — осталась гореть только слабенькая лампочка у двери в лифт…
— Не везет, а? — Коробов подхватил Лило под локоть. — Теперь придется искать этого сукиного сына Эриха…
Выскакивали в коридор из номеров офицеры, дамы. Коробов и Лило прошли мимо распахнутой двери, вокруг стола сидели несколько офицеров-летчиков. Высокий майор в расстегнутом кителе со злостью захлопнул дверь…
— Второй день пьют, — сказал Коробов. — Этот длинный дядя получил рыцарский крест и, конечно, засел капитально со своими…
Плотный гул ударил сверху, от неба… Где-то недалеко в этом гуле, все нараставшем, зазвенели яростные всплески четких звуков.
— Зенитки здесь, в центре, второй раз слышу, — крикнул Коробов, плотнее сжимая локоть Лило. — Будет веселая ночка!..
При слабом свете двух синих лампочек в холле гостиницы тенями, с мертвенно-бледными пятнами едва различимых лиц, десятки офицеров и их дам толпились у распахнутой белой двери, что вела в подвал.
— Я буду ждать у подъезда! — крикнула Лило на ухо Коробову, стала торопливо проталкиваться к высокой стеклянной двери-вертушке, в которую выскакивали на улицу офицеры, успевшие надеть шинели.
— Господин обер-лейтенант!..
Коробов обернулся. Лицо Эриха поднялось из-за плеча какого-то штатского господина…
— О-о, господин обер-лейтенант!.. Я вас…
Эрих что-то говорил, но его голос растаял в скрежещущем реве, от которого толпа в холле словно стала ниже, пригнула головы, за дверью-вертушкой мигнула ослепительная точка, неслышно осыпалось зеркальное стекло двери, черные полотнища штор над двумя окнами рванулись к потолку, и Коробов вдруг почувствовал, как упали на его плечи ладони Эриха, и Эрих стал медленно приседать. Снова полыхнуло на улице — багрово, слепяще рванулся к небу огненный столб… Эрих повалился на грудь Коробова с такой силой, что он упал, под ним уже стонали, шевелились люди…
