То в притухающем за дымом, то в слепящем свете с улицы Коробов увидел на своей груди запрокинутое лицо Эриха с черным провалом рта… Это была смерть, и Коробов, напрягая руки, пытался оттолкнуть от себя мертвое лицо… Он повернулся на левый бок, Эрих пополз вниз… Коробов поднялся. Он стоял, пошатываясь, и смотрел на девушку…
— Ирм… Ирмгард… — проговорил Коробов.
Полыхнуло пламя на улице, и Ирмгард зажмурилась. Коробов протянул руки к Ирмгард, схватил ее за плечи.
— Его убили… — сказала Ирмгард. — Капитана убили…
— Кого… убили?
— Уйдем, уйдем, уйдем, — сказала Ирмгард, обхватывая руками шею Коробова, он почувствовал теплое дыхание девушки на подбородке и оттолкнул Ирмгард от себя.
Коробов нагнулся. Его руки нащупали карман на брюках Эриха. Но ключа от машины там не было. Коробов почувствовал, что ладони трогают влажное и теплое, но только увидев на правой ладони длинную цепочку с ключом, Коробов понял — на ладонях кровь Эриха…
Он поднял голову, посмотрел на Ирмгард. На ее бархатной куртке — отсветы желтого пламени, стоявшего неровной стеной на улице.
Коробов перешагивал через лежащих на полу людей. Он выпрыгнул в пустую раму огромного окна на тротуар, оглянулся.
Ирмгард стояла у окна.
— Я боюсь, — сказала она.
Коробов взял ее за руки, потянул к себе… Ирмгард села на мраморный подоконник, и Коробов поднял ее, но не устоял…
Они лежали рядом. В трех шагах от них сидел, припав спиной к стене гостиницы, человек в шинели, фуражка его лежала у правого сапога…
Коробов поднялся, смотрел на человека в шинели…
Он пошел, ступая нетвердо, по тротуару…
— Я боюсь, — сказала Ирмгард. — У тебя… ты в крови…
— Пусть, — сказал Коробов, но Ирмгард не услышала его — за ее спиной ударило громом…
Они прижались друг к другу изо всех сил. И опять, как тогда, в холле гостиницы, Коробов оттолкнул Ирмгард, потому что где-то в глубине сознания жило ощущение — «чужое».
Ирмгард смотрела, как обер-лейтенант неверными шагами приближался к маленькой горевшей машине, коричневому «оппелю», — это хорошо было видно ей сейчас, когда глухой удар тряхнул асфальт под ногами и впереди, у конца переулка, белое пламя вылетело из окон дома…
Ирмгард пошла к машине… Она смотрела, как обер-лейтенант, неловко опустившись на колени, не шевелился перед женщиной в синем пальто, лежащей у заднего колеса.
— Я боюсь, — сказала Ирмгард.
Она знала, что обер-лейтенанту тоже страшно, заплакала.
— Уйдем, — сказала Ирмгард. — Уйдем, уйдем, скорее уйдем.
У женщины не было лица. Было что-то темное, неровное.
— Лило… — едва слышно проговорил обер-лейтенант. Он сказал еще одно короткое слово, но Ирмгард не поняла обер-лейтенанта…
— Я боюсь, — сказала Ирмгард.
Обер-лейтенант поднялся.
— Ты без пальто… без шубы… Ирмгард…
Обер-лейтенант оглянулся, медленно пошел к черному «паккарду» возле ближнего угла гостиницы…
— Ирмгард! — Он смотрел в лицо девушке. — Садись… Ну! Я принесу тебе шубу. Садись…
Только под утро, когда «паккард» миновал линию железной дороги в трехстах метрах от пылающей станции Косьцежина, Коробов впервые за дорогу покосился на сидевшую рядом Ирмгард. При слабом свете от приборной панели лицо девушки показалось ему удивительно, непостижимо прекрасным.
А из поднятого воротника беличьей шубы смотрели на Коробова широко раскрытые глаза — светлые немецкие глаза под высокими бровями…
— Ну… что? — тихо проговорил Коробов, отводя взгляд на слабо освещенную фарами узкую ленту шоссе.
— Я хочу быть с тобой, я боюсь, — сказала Ирмгард, не шевелясь.
Коробов молчал.
Он думал, что страшное, мертвое, кровавое пятно на том месте, где улыбались ему черные глаза женщины… Ее звали Лило… Лило… Может быть, она была Ниной или Анной?.. Почему Ниной? Анна… Анна Евстафьевна… мама…
— Я хочу, чтоб тебе было хорошо, ты слышишь? Я хочу, — сказала Ирмгард.
Она чувствовала, что с человеком, плечо которого она ощущала своим плечом, происходит что-то непонятное, скрытое от нее, она не могла знать, что в эти минуту Коробов понял: смерть Лило вывела его из строя, его и Циммермана, эта смерть была нелепой, дикой, непонятной, потому что Лило не должна была умереть так, от бомбы, нашедшей ее в узком данцигском переулке, бомбы, сброшенной с черного неба русским парнем… Но Лило лежала у своей машины, горевшей машины, с багажнике которой, знал Коробов, плавилась рация… Коробов знал, что люди в Москве, пожалуй, уже не успеют прислать новую Лило… или Маргот… или Анну… ведь война уже кончалась…
Дрогнуло плечо Ирмгард, она сказала:
— Я хочу, чтоб тебе было хорошо…
А человек, сидевший рядом, думал о том, что еще до сегодняшней ночи он бы ни мгновения не колебался, это было просто невозможно, — вдруг обнаружить, что ему не безразлична какая-то немка, что он не может видеть ее такой беспомощной, так доверчиво ищущей своим плечом его плеча…
