Мазуров начинает нервно расстёгивать ремень, ширинку. Блядь! Очередной карнавал неопытного возбуждённого садиста. Может, остановить? Может, просто надо сказать что-то?
— Потому что ты урод!
Это я так сказал. Вряд ли вышло дерзко и угрожающе, но Мазуров вдруг встрял. Замер. На мгновение. И сидя на мне - хрясь кулаком в челюсть! А-а-а! Моя голова не оторвалась от шеи? Сначала боль, а потом глухо, шум, вакуум. Наверное, голова оторвалась, укатилась и смотрит на тело со стороны. Хорошо голове… Тело сотрясается, тело пронизывают потоки боли, слышу удары. Сначала кулаками по торсу, потом он соскакивает с меня, тащит за рубаху вверх, на себя, пуговица всё-таки отрывается. Толкает уже обожжённое болью тело на себя и хрипит в лицо:
— Да, я урод! Мудак! Больной! Сдохни, и я вылечусь! Я из-за тебя уродом стал, шлюха…
Бросает меня опять на пол и вершит свой пьяный инквизиционный процесс уже ногами. Боже! Сейчас, сейчас я умру! Боль выгибает и вновь сворачивает моё тело, как хвост скорпиона, рефлекторно стараюсь уйти от его ударов, от его пинков, но не получается. В живот, как нож в масло, в бок, как молотом в мясо, под зад, как кол в мякоть! Позвоночник пронизывает разряд судороги. Опять в живот, по спине, по бедру и в зубы… значит, голова ещё не оторвана… Что-то сломалось внутри, колет изнутри ржавым гвоздём. Но это не предел, дальше в пах. Всё, не дышу, нечем, незачем, не хочу. Я вскрыт, я сломан, я издыхаю… Боль пульсирует в каждой точке, в каждой линии моего измученного организма, боль здесь хозяйка, боль здесь ханша с узкими кровавыми глазами. Я весь — одна сплошная боль, я — дохлый червяк, растоптанный и агонизирующий. И… опять в пах… Тело трансформируется в куклу, я — ватный человек, сил нет даже на стон. Уходит зрение, уходит вкус солёного во рту, и на излёте сознания слышу яростный шёпот в ухо:
— Сдох? И правильно… я смог… я сделал это… исчезнешь, и избавлюсь… мой… мой слепышшш… шшш… шшш…
Чёрно-красный коридор, и я лечу в него, лечу, ударяясь по стенкам, исчезаю, испаряюсь, но клеточки моей плоти отрываются и диффундируют так мучительно, так больно, так рвотно. Но лечу, лечу, лечу в темноту, в небытие, к призракам, к теням.
***
Эксгумация болезненна. Сознание вернулось враз: дёрнулся и ощутил весь спектр рези и колик в организме. Так и лежу на полу. Холодно, открыта форточка. Это чтобы труп лучше сохранился? Больно даже думать, под щекой мокрое, наверное кровь изо рта, чувствую её специфический вкус. С трудом вспоминаю, что было до… Меня убивали. Не убил всё-таки. Не смог.
Пролежал сколько-то времени в темноте. Ночь. За окнами сверчки орут. Холодно, невозможно уже лежать. Наперекор боли стараюсь подняться, рука скользит по полу. Кровь. В боку ужасно колет, трудно дышать и ещё тошнит. Что мне делать? Идти «к себе в комнату» и ждать продолжения банкета? Нет. Хватит. То, что ублюдок заплатил Мураду за меня, выкупил, уже ничего не значит, Я НЕ ВИНОВАТ перед ним ни в чём. Я не должен ему ничего! Я не хочу и не могу больше терпеть. Ни Мазура, ни этого дома, ни жизни этой долбаной. Шаркаю к столу. Стоять трудно, трудно наклоняться, поэтому сажусь в хозяйское кресло. Открываю ящик. В первом же ящике он. Пистолет. Тот самый. Пальцы слабее стали, трудно даже держать этот гаджет смерти. Но я упорен. Мне надо. Всем надо. Толком не знаю как, да и видно плохо. Ночь и что-то с глазами. Взвожу. Как надо? В висок? К сердцу? Нет. В рот, я же шлюха, прощальный минет.
Раз, два, мама, я всё равно люблю тебя, три, четыре, пусть Гала заберёт себе мои часы на память, пять, шесть, семь, Олесь, прости меня, восемь, не страшно, девять, страшно, десять… Щёлк.
Почему щёлк? Почему ничего не получилось? Там наверху решили, что рано? Не пускают? Велено жить? Осечка. Чёрт. Кладу пистолет на стол. Не сбежать? А если сбежать? В выдвинутом ящике стола вижу плоскую серую сумку. Это моя сумка, с тремя синими полосками около молнии. Забираю. Внутри аккуратно сложенная футболка, очки, кошелёк, паспорт(!), покет-бук П. Зюскинда с «Парфюмером», визитница, телефон, но он без зарядки, сдох, наверное. Всё на месте.
Медленно, чтобы не вызвать болевой спазм, выползаю из-за стола. Подбираю чёрные штаны, с трудом надеваю. Шатаясь, иду вон из кабинета, мимо спальни этого урода. Она открыта. Мазур в лунном свете лежит плашмя на светлом половом покрытии, лежит на животе как мёртвый, раскинув руки. Почему-то вспомнилась фраза из китайской мудрости про труп врага. Приплыл, значит. Иду дальше, мимо моей комнаты. Тяжело опираясь на перила, спускаюсь на первый этаж. На выходе ищу свои кроссовки. Осторожно, пыхтя и всхлипывая, их надеваю. Щёлкаю замком, наваливаюсь на дверь. И в коридоре вспыхивает свет. Из своей комнаты вышел растрёпанный, сонный Иван. Удивлённо уставился на меня:
— Куда?
— Мне велено уходить, мне велено исчезнуть… — шепчу я.
— Как так? Не может быть!
— Вот… - я залезаю рукой в сумку и вытаскиваю паспорт. — Отдал, сказал, чтобы я сдох…
— Стась, куда ты ночью-то? Давай завтра.
— Он сказал, чтобы к утру не было.
— Стась, ты не сможешь идти…
— Смогу, открой ворота.
