Всё это время я находился словно во сне, даже речь была заторможена, не осознавал, что все мои мечты о доме разрушены бесповоротно. Торкнуло, только когда въехали на территорию мазуровского дома. Иван остановил «мерс» у входа в дом, сидит, ждёт, когда я выйду, смотрит на меня в зеркало заднего вида. А у меня извержение слёз. Я не могу сюда возвращаться! Я же здесь уже умер! Влага проложила мокрые русла по моим щекам, капает на футболку, оставляя стыдные пятна беспомощности. Даже руками не вытираю слёзы. Упрямо сижу в машине, упиваюсь жалостью к себе. А Иван вдруг закурил внутри машины, пережидает мою беззвучную истерику. Наверное, минут десять-пятнадцать просидели.
— Пойдём, — тихо говорит Иван. Он видит, как я вцепился в кожу кресла. — Вот увидишь, он больше не посмеет… Он видел… Он видел наутро, как ты стрелял в себя. Видеонаблюдение срабатывает на движение, так что… Стась, надо жить.
— Зачем? — шепчу.
— Надо, — Иван вышел из автомобиля и открыл мою дверцу. Пришлось вылезать. Медленно выпрямляюсь и смотрю наверх, на окна эркера, там долбаный кабинет. Может, показалось, но портьеры шевелятся. Ждёт меня? И меня ведут «в мою комнату». Там чисто, бельё поменяли, на тумбочке лежат аккуратно сложенные мои джинсы, чёрный пуловер с квадратиками и красная книга с афоризмами. Я вернулся.
От ужина, предложенного Иваном, я отказался, так как мутит, да и с проволокой во рту есть не могу. Выпил только микстуру, что доктор дал, она седативного свойства. Сразу лёг спать. Понял, что меня не заперли. Понял, что микстура сильная. Понял, что ночью кто-то заходил, сидел рядом. Понял, что впервые увидел цветной сон, как будто я муха с зелёными глазами, я летаю. Я летаю в кабинете с тёмными королевскими обоями. На полу сидит человек ко мне спиной, он вырезает из глянцевых журналов по дизайну красивые фотографии и клеит из них домик. Получается красиво, именно домик цветной. Я кружу над чёрной макушкой этого человека, наблюдаю, как здоровски тот конструирует бумажный дворец. Вдруг человек поднимает голову и говорит: «Домик для мухи, не улетай». Конструктор — Мазур.
***
Как они уехали на работу, не слышал. Проснулся один в доме, встал, скрипя всеми суставами и осторожно разминая скрученные мышцы. Сначала прислушивался около двери, а когда удостоверился, что никого нет, прошаркал на кухню. Там для меня холодная каша и записка: «В двенадцать приедет Иван, увезёт на процедуры». Надо же! Сам написал.
Иван приехал даже раньше. О чём с ним разговаривать, я не знал. Вот и не разговаривали. В «Парацельсе» меня облучали какими-то лучами, примерно час я лежал под капельницей, и ещё какой-то штукой мне лечили мой член. Алексей Фёдорович сказал, что есть опасность развития стрикатуры уретры, раз мне болезненно ходить в туалет. Вот и лечат. Бо-о-о-ольно! Причём лечит симпатичная женщина. Сты-ы-ы-ыдно! Засовывает тонкую спицу внутрь, йоу-у-у… И водит хитрой «слушалкой» по мышце. Мне сказали, что это ультразвук. Еле вышел из «Парацельса». Залечили в хлам.
Иван меня тут же помчал «домой». А потом сразу за Мазуровым укатил. Весь вечер я просидел в комнате, смотрел телевизор. Даже когда приехали хозяева, не выходил. Ужин мне принёс Иван. Я погадал по афоризмам: «Сопротивляться любви — значит снабжать её новым оружием. Жорж Санд». Какая любовь? Лучше бы французская писательница что-нибудь о проблемах мочеиспускания сказала мудрое, ибо ходить в туалет всё равно больно. За дверью в основной части дома тихо. Мазуров телевизор не смотрит, музыку не слушает, ходит на цыпочках. В моей комнате он не появлялся, а я и не нарывался. День прошёл, а я его и не видел. Уф-ф-ф…
Так потекли дни. Каша — утомительный переезд по пробкам — процедуры в «Парацельсе» — вдвойне утомительный переезд по пробкам назад — телевизор и афоризмы — ужин от Ивана — душ, сон. Разнообразие явилось в лице Ани. Она пришла раньше, чем меня увезли. Мы с ней мило поболтали, она ни о чём таком не спрашивала, видимо, предупреждена. В больнице разнообразие предстало в виде посещения стоматолога на пятый день лечения, мне сняли проволочный мост. Прихожу в норму.
В воскресенье я в «Парацельс» не ездил. Но Мазурова и Ивана дома всё равно не было. Работали или пили? Вечер показал, что работали — никаких пьяных демонстраций по коридору не было. Мне пришло в голову, что Мазуров меня избегает. Он укрывается на работе.
В воскресение позвонил в салон Гале. Та начала исступлённо в трубку орать:
— Жи-и-и-ив? Ах ты, паскудник, едрит твою налево! Ах ты, сволочуга! Что же ты такое творишь? Почему не объявился у меня, когда сбёг?
— Гала, а что ты знаешь?
— Так твой этот, который с хуем, и его верный татарин окопались у нас. Рыскали, нюхали, ко мне домой нагрянули! Прикинь, а у меня та-а-акой срач! Задолбали расспросами: где ты можешь быть? Кто у тебя в друзьях? Ты сейчас-то из подполья звонишь?
— Не, нашли меня…
— Нашли-то они?
— Они. Кто ж ещё?
