— Куда ты пойдёшь?
— Поеду домой, в Смоленск.
Иван вдруг скрывается в своей комнате и через мгновение выходит. Протягивает мне деньги – три пятитысячных.
— Возьми, уезжай. Тебе нельзя оставаться здесь. Живи!
Я кивнул, хотя это тут же вызвало головокружение. Попытался ему улыбнуться, но не получилось. Иван вышел первым, проводил меня до ворот, открыл, выпустил.
— Может, всё же останешься? Андрей завтра остынет, всё будет нормально, я его знаю…
— Нет. Я и сам не могу здесь больше. Я умер. Прощай.
С этими словами я побрёл, еле передвигая ноги, по ночной дорожке. Дальше, дальше. Подумал, что надо свернуть с проезжей части. Свернул, на какую-то тропинку, в лес, дальше, дальше. Прочапал по луже, споткнулся о камень. Дальше, дальше. Буду идти до какого-нибудь рубежа, до какого-нибудь предела. Определить координаты этого предела не смог. Просто упал в траву, с надеждой полежать, прорасти осокой, проржаветь и рассыпаться, забыть всё.
***
Очнулся в тепле, травой не пророс, ржавчиной не покрылся, всё помню, кроме того, как оказался в этой комнате. Здесь низкий потолок, пахнет горькими травами, на старомодных окошках с деревянной рамой белые шторки в горошек, на подоконниках цветы в глиняных горшках, в тёмном углу под потолком – иконы. Я лежу на высокой постели, на спине, без подушки, чувствую на дёснах какую-то тряпицу с пряным травяным вкусом. Мокрая тряпочка и на левой брови.
Вдруг скрип двери, и в комнате появилась пожилая женщина. Я замычал. Женщина засеменила ко мне, склонилась, и только тогда я смог её рассмотреть. Широкое тёмное лицо с высокими скулами и узкими бурятскими глазами. Сеть морщин вокруг рта, безобразный бесформенный нос с красными точками, на открытом лбу старческие пигментные пятна. Волосы когда-то были чёрными. Женщине трудно определённо дать какой-то возраст. Может, шестьдесят, может, семьдесят, а может, и больше.
- Очнулся? Ну, значит, к житью, - мягко сказала она. – Попьёшь и спи, спи, спи…
Женщина принесла большую чашку. Убрала с моего лица бинтики жёлто-зелёного цвета, чуть приподняла мне голову и заставила пить какую-то жижу. Горечь неимоверная. Но я выпил. Потом она стала меня обтирать какой-то травяной настойкой, до конца процедуры я не «остался» — провалился в сон.
… опять горькая жижа. Женщина с бурятскими глазами поёт заунывную песню, кормит меня отвратительным овощным пюре. Засыпаю…
… проснулся от того, что обмочился. Женщина абсолютно не удивлена. Обтирает меня водой, меняет простыню, медленно переворачивая моё ноющее тело. Оказывается, я спал на клеёнке. Поит горьким пойлом. Опять сплю…
… монотонный, ритмичный, плаксивый звук молитвы. Женщина на коленях перед иконами. Вижу её спину. Мычу:
— И за меня попроси…
Женщина поворачивается ко мне и строго погрозила пальцем. И вновь молитва. Я дослушал до конца. Был вознаграждён мясным бульоном через носик маленького заварочного чайника. Горький напиток и спать…
… с трудом сел. Голова закружилась, но я переждал. Серафима принесла мне мою же футболку из сумки. Помогла одеться. Я навалился на женщину и встал на ноги. В подошвах закололо. Я перетерпел, осторожно потоптался на месте. Боль уходила. Шаг, шаг, ещё шаг. Серафима отпускает меня, и я дохожу до стула. Сегодня ел пюре самостоятельно, сидя за столом. Но голова всё равно кружится. И ещё больно ходить в туалет по-маленькому. Наверное, заживёт…
… Серафима ни о чём не спрашивает. Только гладит по волосам, жалеет. Говорит, что дней, сколько я здесь пробыл, не считает. Телевизора у неё нет, радио нет. Я думаю, что провалялся дней десять. Не меньше. Серафима сказала, что нашла меня в лесочке недалеко от дома, когда собирала лекарственные травы, сосед — немой Генка — помог дотащить меня до её дома. А Бог помог полечить. Предлагаю женщине деньги (пятнадцать тысяч Ивана да и в кошельке моём было три тысячи), она обиженно поджимает губы и шамкает ворчливо и сердито на меня. Не берёт:
— Тебе нужнее. Тебе не век у меня жить.
— Серафима, а никто не искал меня здесь?
— Здесь не искал. А там, — она неопределенно махнула рукой, — искал. Всё перерыл, но нюха не хватило.
Спрашивать подробнее не имеет смысла. Серафима всегда говорит только то, что считает нужным.
Ещё через сутки решаюсь. Нужно уходить. Серафима равнодушно кивает. Отдаёт мне заштопанную и постиранную рубашку с неродной пуговкой у ворота. Получаю чистые хлопчатобумажные носки. На лбу уже нет пластыря — только неровная розовая линия делает бровь вздёрнутой, удивлённой. Прощаюсь. Нерешительно обнимаю женщину.
— Научись прощать, - вместо «до свидания» говорит Серафима, - и не только обидчиков, прости себя. Покайся Господу и живи.
— Я вернусь к тебе, - вместо «спасибо» говорю я, - я обязательно вернусь, только дождись.
Серафима перекрестила меня, и я отправился в город. Пешком, электричкой, метро. На вокзал. Иду медленно, хромая, в боку колет, копчик ноет, в паху жжёт. Билеты на Смоленск? Есть. Покупаю на вечер. Завтра буду дома. Мама не может меня выгнать. Она увидит меня, хромого, избитого, и пожалеет. Надо дождаться поезда. Это четыре часа. Это ерунда.
