ловпого дела по факту избиения Николая, а Николаю предъявила обвинение в том, что он из хулиганских побуждений залез на балкон ответственного работника, разбил оконное стекло, выражался нецензурными словами, а при задержании оказал физическое сопротивление работникам милиции. Но это обвинение сколько-нибудь серьезными доказательствами не подтверждалось, да и у подполковника Лиды никакого желания выяснить истинные обстоятельства дела не было. По моей жалобе прокурор не угвердил присланное ему подполковником Лидой обвинительное заключение и с учетом необходимости расследования избиения обвиняемого работниками милиции, расследование поручил молодому, умному и объективному следователю, недавно окончившему юрфак Игорю Ивановичу, который досконально проверил все мои доводы — допросил многих школьных, институтских однокашников Николая, которые подтвердили, что Николай не только никогда не сквернословил, но и презирал тех, кто матерился, допросил домработницу Марии Васильевны Зеленкову Дарью Ивановну, которая показала, что стекло не было разбито, а треснуло в одном месте тогда, когда опьяневший "какой-то пузатый с работы ее хозяйки", потеряв равновесие, ткнулся лбом в стекло, а может думал, что это двери и хотел выйти в окно. Она же совершенно неожиданно даже для меня самого показала, что видела, как работники милиции, стащив этого самого, кто лез, матерились и били его. Она перед тем выбегала на улицу, чтобы указать скорой помощи, к какому подъезду подъехать, а сама, оставшись сзади машины, обратила внимание, что около их балкона люди в милицейской форме, которые держали за руки молодого парня, матерились и несколько раз ударили его, а потом увезли.
— Может вы, Дарья Ивановна, говорите неправду, хотите спасти Николая?
— Грех говорить неправду! Я хоть и служу у партейной, но в Бога верую и неправду говорить не хочу. Да и то посуди, сынок, ить за эти мои показания барыня разгневается да и выгнать меня может. А куда я одинокая — без кола, без двора? Муж мой на войне погиб, хату немцы сожгли, а построить новую силушек нет. Вот пристроилась у Марии Васильевны, сыта и в тепле. Вот может ребятенка нянчить буду.
Девка-то ее не хочет с мужем жить. И не столько девка, как мать. Не нравится ей чем-то зять. Сколько, мол, кавалеров у- тебя было, поклонников разных, а ты выбрала энтого. А мне Коля нравился — обходительный, вежливый, придет — всегда поздоровается со мной. А кроме него никто со мной не здоровается, будто я и не человек. А я в своем колхозе в почете была, на выставку посылали...
Показания этой честной пожилой женщины окончательно убедили и следователя, и прокурора в невиновности Николая и делопроизводство было прекращено.
И вот суд идет... Слушается дело о разводе.
Широкий и длинный судейский коридор наполнился народом. В одном конце мама, бабушка Николая, подруги мамы, друзья Николая. В другом конце мать Леры, окруженная свитой. Лера пришла с ребенком. А между двумя лагерями свободные посетители всех подобных процессов — судебные дамы, которые предпочитают суд театру. По крайней мере в суде не выдуманные, а настоящие житейские драмы, порою очень интересные, с любопытными подробностями. О том, что сегодня будет слушаться именно такое дело, судебные дамы узнают откуда-то заранее.
Секретарь судебного заседания Маша Голубева одета в самое ее нарядное черное платье с поясом и белым кружевным воротничком. Это первый признак особенно интересного, многолюдного дела. Тем более Маша училась в одной школе с Лерой и Николаем. Она была в четвертом, Лера в восьмом, а Николай, который нравился всем девчонкам, в том числе и ей, Маше, оказался сейчас в роли ответчика на суде. В школьные годы Маша посещала балетную студию, считалась одной из самых одаренных балерин и, выступая на сцене, всегда находила в зале среди зрителей Николая и танцевала для него, отдавая всю себя танцу. Но балерины из нее не вышло. На каникулах в деревне у бабушки она за одно лето гак выросла, что поднять ее не смог ни один из партнеров, тем более ее постоянный партнер Андрей. Вместо театрального она поступила на вечернее отделение юрфака и работала в суде секретарем, нарабатывая практику. С тех пор Николая она уже не видела и смотрела на него, страшно изменившегося, издалека, пробегая по коридору, будто по делам. Ее, бывшую легонькую, как пушинка, балерину, он тоже не узнал.
Наконец судебный зал открылся, и Маша запустила в него вызванных и не вызванных в суд. Сама села на свое место, предложив сесть на скамейку рядом друг с другом истице и ответчику. Передав ребенка уже новой няне, Лера, высоко подняв голову и с явным пренебрежением, села рядом с Николаем, а затем резко отодвинулась от него. Николай остался на своем месте,
“Встать — суд идет!" — скомандовала Маша, когда показался состав суда. Мать Леры, сидя рядом с ней и что-то все время ей объяснявшая шепотом, не заметила выхода суда, за что получила замечание.
— Прошу не читать мне мораль, я сама могу ее вам прочитать! — вскочила она, но поняла, где находится, покорно села и сидела потом тихо.