– Почему ирландцы так делают?
– Погугли позже, Ламботт, – хмыкает он.
Мы проходим в арку, делаем пять шагов, и я застываю. Даже его колкость не может испортить этот момент. Перед моим взором та самая перевернутая стеклянная пирамида.
– Фотографии не передают… – глухо шепчу я.
– Не передают, – соглашается Уильям. – Наверху основной вход.
Он мягко направляет меня, пока мы не оказываемся в Денонском крыле. Перед нами огромное пустое пространство. Просторные залы, залитые мягким светом, кажутся бесконечными. Вокруг ни души. Тишина нарушается лишь нашими шагами. Уильям ведет меня от одного шедевра к другому, и благодаря каждой его фразе картины начинают играть новыми красками. Действительно, читать про них, смотреть изображения в интернете – это не то же самое, что видеть вживую. Краски, текстуры. Падающий с потолка свет словно по волшебству оживляет полотна.
– Смотри. – Уильям останавливается перед одной из картин, которую я должна была изучить.
Я даже представить не могла, что она такого размера…
– Узнаешь?
– Это «Плот „Медузы“» Жерико.
– Что ты о ней знаешь?
– Художник вдохновился историей корабля, который потерпел крушение. Это произведение – крик души, история борьбы за выживание.
Маунтбеттен кивает и указывает на изможденные, отчаянные лица людей на плоту:
– Романтизм часто затрагивает тему человеческой уязвимости и страдания, делая акцент на эмоциях и переживаниях. – Он задумчиво разглядывает картину. – Когда это полотно было впервые выставлено в тысяча восемьсот девятнадцатом году, оно вызвало противоречивую реакцию. Некоторые критики похвалили художника за его храбрость и новаторство в изображении трагедии, в то время как другие осудили его за слишком жестокое и шокирующее изображение. – Маунтбеттен поворачивает голову в мою сторону. – Как ему удалось передать все столь правдоподобно?
– Жерико беседовал с выжившими и изучал анатомию по трупам в морге.
– А еще, будучи мальчиком, он видел трупы на улицах во время Великой французской революции…
Мы медленно проходим дальше. Уильям слегка прикасается к моему локтю, направляя к следующей картине:
– «Свобода, ведущая народ» Делакруа. Что первое тебе бросается в глаза?
Пару секунд я разглядываю довольно большое полотно:
– Меня поражает, как мощно женщина с флагом ведет за собой народ…
– К чему она его ведет?
– К светлому будущему?
– Они так думали, но мы-то с тобой знаем, что после революции настало время великого террора.
– Но художника, скорее всего, вдохновила сама мысль, – делюсь я своими рассуждениями.
– После революции многие творцы стали искать новые способы выражения свободы и справедливости, – соглашается Маунтбеттен. – Романтизм не только о страданиях, он также о героизме и борьбе за идеалы, что отражают дух того времени.
Уильям подходит ко мне ближе. Возвышается надо мной, внимательно изучает мое лицо.
– Какая картина тебе понравилась больше? Скажи как на духу.
– Наверное, все же «Свобода», – признаюсь я. – В ней есть луч надежды.
Уголок его губ слегка приподнимается.
– А что, если я тебе скажу, что у Жерико тоже есть надежда? Смотри, – указывает он пальцем на белый флаг. – Белый цвет чего?
Неуверенно тяну:
– Надежды…
– Именно. И посмотри на композицию: слева люди обессилены и приняли свою участь, справа же готовы бороться.
Действительно. Знакомые мне детали раскрываются по-новому. Уильям открыл для меня это полотно будто шкатулку с сюрпризом.
– Но мне нужно их сравнить, – напоминаю я о задании де ла Фонна.
– Давай подумаем. – Серые глаза сверкают. – Искусство девятнадцатого века во Франции олицетворяет период глубоких социальных, политических и культурных перемен. Де ла Фонн дал тебе задание проанализировать два выдающихся произведения, которые отражают дух той эпохи. – Он замолкает в ожидании моего продолжения.
Румянец заливает щеки.
– Мне стыдно признаться, но я…
Уильям наклоняется ближе:
– Хочешь, я дам тебе все ответы?
Его дыхание щекочет мне кожу. Я смотрю на него словно завороженная и, облизнув пересохшие губы, киваю. Его взгляд опускается на мои губы, отчего в жилах закипает кровь. Мы одни… Во всем Лувре ни души. Только он и я. Осознание этого окутывает необъяснимой таинственностью весь процесс. Это настолько сюрреалистично, как будто и правда сон.
– «Плот „Медузы“» воплощает трагические события, – начинает он свою лекцию. – Картина стала своеобразным протестом против тирании и отражением негодования по отношению к политической системе. – Его лицо наклоняется ближе, я вижу темные крапинки в серых глазах. – Сила этого произведения – в отчаянии выживших.
Я сглатываю нервный ком, а он продолжает околдовывать меня:
– На другой чаше весов «Свобода, ведущая народ» тысяча восемьсот тридцатого года. Женская аллегория свободы, возвышающаяся над толпой восставших, стала одним из самых узнаваемых символов свободы в мире, – шепчет он мне в губы. – Свобода с обнаженной грудью, раскрепощенная, желанная. Скажи, пожалуйста, ты можешь сделать выводы?
