– Ты просто молча терпишь все издевательства. – Серебристые глаза находят мои, и я вижу в них молнии. – Какого черта, Ламботт? Почему не постоишь за себя?
Истерический смех срывается с губ. Я не в состоянии его контролировать.
– Постоять за себя? – И вновь хохот сотрясает грудь и плечи, а на глазах выступают слезы. – То есть мне стоит послать гонцов с объявлением войны каждому, кто меня обижает?
– Да хотя бы послать их к черту, а не дрожать от страха. – Его брови сходятся на переносице.
– Ты не знаешь, что такое быть женщиной! – взрываюсь я. – Тем более женщиной из моего, – тычу я себя в грудь, – мира. Ты идешь по жизни с ростом в метр восемьдесят и мужской уверенностью, будто весь мир тебе чем-то обязан! Заходя в помещение, ты полностью заполняешь его собой и твердым голосом произносишь то, что хочешь, чтобы люди услышали. И думаешь, что мир так работает для всех? – с досадой спрашиваю я и качаю головой. – Нет, Уильям. У тебя есть чертовы привилегии! Тебе никто не шепчет на ухо: «Не будь слишком эмоциональным, не провоцируй, выбирай с умом свои битвы, промолчи, сделай вид, что не заметил, не лезь на рожон». В мужчинах воспитывают сознание, что вас должны услышать! А в нас – мысль, что молчание – признак ума и воспитанности. Хочешь, чтобы тебя уважали и воспринимали всерьез? Молчи, молчи и еще раз молчи, моя драгоценная девочка! – Я гневно бросаю все это ему в лицо.
Маунтбеттен поджимает губы:
– Полегчало?
– Немного.
Он закатывает глаза – как меня бесит эта его привычка! – и, не сказав больше ни слова, отворачивается.
– Ты так просто уйдешь? – растерянно бросаю ему в спину.
Он резко оборачивается и в одно мгновение нависает надо мной:
– А что мне делать, Ламботт? – Его дыхание опаляет кожу. – Стоять и слушать, как ты отчитываешь меня?
Облизываю пересохшие губы, и его горящий взгляд опускается на них.
– И почему мне не плевать?.. – забывшись, бормочет он.
Наши взгляды пересекаются. Он знает, что я услышала его, но не выглядит смущенным.
– Кто это был? – вновь спрашивает он.
– Мне не нужны проблемы, – растерянно отвечаю я.
На его красивом лице появляется холодная усмешка.
– Ты и есть проблема, Ламботт.
Деревянные стены шале украшены резными узорами. Теплый свет изящных настенных бра создает атмосферу уюта и роскоши, которая мне не близка. Я не вписываюсь. Студенты кучкуются группами, и ни одна из них мне не подходит.
– Луна не идет? – Мак-Тоули строго поглядывает на Этьена. – Мне это начинает надоедать.
Я хочу спросить, что именно ей надоедает, но, разумеется, держу язык за зубами. Гойар задирает подбородок. Жду, что он начнет извиняться за Луну и попытается ее прикрыть. Но он стреляет взглядом в учительницу:
– Ей нехорошо.
Ощущение, будто он предупреждает Джоан, чтобы она засунула свои эмоции касательно происходящего куда-нибудь подальше.
– Очень жаль! – Профессор неожиданно улыбается. – Рош зарезервировал ресторан «Риальто», а ей, кажется, нравятся их блюда.
– Я возьму ей что-нибудь навынос, – сообщает Этьен и завязывает на шее шарф фирмы «Барбари» в темно-синюю клетку.
Мак-Тоули выжимает из себя очередную вежливую улыбку. Как только Этьен выходит из комнаты, она обращается ко мне:
– Подвесила его эта девочка за яйца, ничего не скажешь…
Я молчу, осознавая, что вообще не знаю свою соседку.
– Хотя я думала, что она встречается со Шнайдером. – Джоан качает головой. – У Луны сбылась мечта. Она таки заняла ее место.
Я непонимающе хмурюсь, а Мак-Тоули заговорщически шепчет:
– Луна очень хотела занять ее место.
– Чье? – хлопаю ресницами.
Джоан смотрит на меня с легким осуждением, словно и так все понятно, а я не замечаю очевидного.
– Люси, – отвечает она, поправляя очки на переносице. – Уверена, наша тихоня Луна и Маунтбеттена тоже подвесила за причиндалы! Как, собственно, в свое время это сделала и Ван дер Гардтс.
Я замираю, сбитая с толку очередными подробностями. Не совсем понимаю, зачем профессор говорит мне все это и какой реакции ждет.
– Это их личное дело, – наконец отзываюсь я под пытливым взглядом.
– А ты лучше, чем я думала, – хмыкает Мак-Тоули. – Ладно, ты права, давай закроем эту тему, а то еще решишь, что я сплетница! – Она машет ладонью и хихикает. – Хотя давай признаем, что в моем возрасте остается лишь следить за вашими любовными интригами. – Мак-Тоули подмигивает. – Но мы тут собрались не для этого! Который час?
Профессор устремляет взгляд на большие деревянные часы, которые висят над камином, украшенным резными фигурами альпийских животных. Пламя в камине тихо потрескивает, бросая теплые отблески на мягкие кресла с меховыми накидками.
– Скоро приедет Клодит, если не заблудится и не потеряется. – Мак-Тоули закатывает глаза. – Ох уж эта Клодит – две левые руки, и ни одно полушарие не работает…
Сквозь большие окна шале виднеются заснеженные вершины гор. Мак-Тоули продолжает что-то причитать, однако я ее не слушаю. Уютный треск дров в камине создает контраст с напряженной атмосферой в комнате. В моей голове лишь…
