Звук слишком громко разносится по кабинке, я резко нажимаю на паузу. Мне нужны наушники. Тянусь к своей потрепанной сумке и выуживаю запутанную пару. На распутывание времени нет, поэтому, кое-как дотянув шнур до разъема, нажимаю на «плей». Удары сердца заглушает голос Люси:
– Мне сложно дается понимание, что именно принадлежит мне. Вещи, дома, деньги – все это не мое.
– Но позвольте, – вмешивается врач, – отчего же вас посещают такие мысли?
– Меня ничего не посещает, я просто констатирую очевидное. Поэтому у меня нет привязанности, которую вы мне пытаетесь приписать.
– Дорогая Люси, я не пытаюсь вам ничего приписать. – Жан-Огюст замолкает и поправляет очки. – Я скорее хочу понять, почему вы решили, что разбить машину Уильяма – отличная идея. Зависть? Но вам могут купить такую же. Месть? – Врач внимательно изучает свою пациентку.
Она же расслабленно откидывается на спинку стула, зеленые глаза сверкают весельем.
– Вы так себе это представляете? Захотела «Астон Мартин» – получила?
Доктор неловко откашливается:
– Не знаю, как подобные траты происходят в вашей семье.
– Так это происходит в семье Бенджамина Шнайдера, – фыркает Люси. – В моей мне никто просто так ничего не дает, кроме… – замолкает она, прикусив пухлую нижнюю губу, – кроме дедушки. Но поверьте, мой отец тот еще ревнивый засранец. Он заставляет меня сожалеть о каждом дедушкином подарке.
Что-то необъяснимо болезненное слышится в ее голосе. Доктор Жан-Огюст оживляется:
– Можно подробнее?
– Дедушка любит меня больше, чем моего папочку. А папочка не устает сообщать, что все в доме, где я живу, принадлежит ему, все счета, деньги и все-все, включая моего любимого лабрадора Лео… Если честно, раньше было обидно, однако сейчас я уже приняла это. – Люси старается небрежно махнуть рукой, чтобы продемонстрировать собственное равнодушие, однако ей это плохо удается. Видно, что ей больно.
– Вы пробовали обсудить это с родителями?
– Обсуждать что-либо с моими родителями бессмысленно, – отрезает она.
– Но почему же? Если хотите, я мог бы пригласить их к нам на сессию…
– Исключено! – слишком громко и резко перебивает Люси доктора.
Тот задумчиво трет подбородок:
– Тогда вы можете сказать мне все то, что боитесь сказать им. Иногда важно выговориться.
– Я могу сказать вам: «Горите в аду»? – Люси прыскает со смеху, в то время как доктор выглядит обеспокоенным. – Только не смотрите на меня с такой жалостью. – Она закатывает глаза и перекидывает косу с левого плеча на правое. – Я уже решила, что буду делать.
– И что же? – Жан-Огюст озадаченно смотрит в пол.
– Сейчас я играю по правилам. Они хотят видеть идеальную версию Люси Ван дер Гардтс. Мне дают деньги за отличные оценки, поведение, нужные высказывания прессе. Правда, необходимо отчитываться за каждый цент, но и на этот счет у меня есть мысль.
Жан-Огюст записывает что-то в тетрадь:
– Быть может, вы могли бы попросить у родителей больше свободы? Вам двадцать один. Тот самый возраст, когда люди обретают независимость.
– Мой отец мгновенно представляет, как я трачу все деньги на распутную жизнь и альфонсов. – Люси весело хохочет, но смех ее наигранный и безжизненный. – К тому же, мне кажется, его маниакальный контроль ему нравится, и он ни за что от него не откажется.
– Но вы уже довольно взрослая девушка…
– Да, чеки от покупки прокладок я тоже фотографирую, – грубо отрезает она. – Поэтому, как вы понимаете, получить финансовую независимость и никогда более не разговаривать с отцом является единственно верным решением в данной ситуации.
– Рвать связи не всегда единственное решение… – Доктор поднимает голову и тревожно оглядывает юную печальную пациентку. – Все всегда можно обсудить.
– Доктор, я не могу себе кофе купить без разрешения. – Люси начинает заметно злиться. – О каком обсуждении вы говорите? Нет никакой логики или адекватности. Ему просто нравится издеваться надо мной.
– Кому? – Жан-Огюст несколько раз моргает.
– Моему отцу! – рявкает Люси. – Он смотритель моей тюрьмы.
– Люси, вы заблуждаетесь, вы не в тюрьме… Молодые люди склонны драматизировать.
Она перебивает:
– Я чувствую себя в постоянном заточении.
Люси говорит грубо, резко, упрямо. Она хмурится, будто ненавидит себя за то, что призналась в этом.
– Я уверен, что не все столь плохо, как вы себе представляете.
– Не надо делать вид, что знаете о моей жизни больше, чем я вам рассказываю. – Люси закатывает глаза и косится на настенные часы.
– У нас еще есть время, – отвечает ей доктор. – Знаете, если все и правда так плохо, то вы всегда можете попросить помощи у других…
– На что вы намекаете?
– У вас есть друзья. Неужели никто из них не может…
– Гойар, Маунтбеттен и Шнайдер? – Люси истерически смеется. – Вы хотите, чтобы я клянчила деньги у них?
Психолог выглядит оскорбленным такой постановкой вопроса:
– Нет, вы неправильно меня поняли. Я лишь хочу подчеркнуть, что вы отнюдь не в заточении и у вас есть варианты, как у каждого взрослого человека. И один из вариантов – попросить о помощи.
Люси качает головой.
