Дневник Люси
Corrupt[6]Джошуа Тонкинса избили в переулке в центре Лондона так сильно, что ему пришлось лежать в больнице. Множественные переломы и сотрясение мозга – это все, что мне было известно, ведь я его не навещала. Поговаривали, что он чудом выжил… Нет на свете слов, чтобы описать мое ликование… мою чистую, искрящуюся радость, когда я услышала об этом. По правде сказать, я надеялась, что он испытывает адскую боль и пребывает в муках. В глубине души я не желала ему смерти, но жаждала, чтобы он остался инвалидом.
Кто на него напал, оставалось загадкой для всех, кроме Джошуа, тех, кто совершил нападение, и… меня.
Мы сидели в каминном зале мануара моего деда, окруженные массивной дубовой мебелью. В огромном камине горел яркий огонь, освещая комнату теплым мерцающим светом. Тени от пламени плясали на стенах и на силуэтах моих друзей. Парни разглядывали коллекцию марок моей бабушки, которую я не застала – ее не стало до моего рождения. Костяшки каждого были сбиты в кровь, больше всех у Маунтбеттена.
– Так что стряслось с вашими руками? – спросила я, наблюдая за их безмятежными лицами.
Они не подняли головы, продолжая листать страницы альбома, словно марки времен Второй мировой войны – самое интересное, что есть в этом мире.
– Бокс, Люси, – наконец отозвался Уильям, не отрываясь от своего занятия.
– Ты занимаешься спортом с детства, и я впервые вижу, чтобы твои руки были в таком состоянии, – продолжила я, пытаясь выудить из них правду.
Парни молчали. Никто из них не признавался, что Джошуа избили они. Закон был нарушен, лорд избит, и при этом ни один виновник не выглядел так, словно испытывал угрызения совести или переживал о последствиях. Напротив – слишком спокойные для людей, которые довели человека до больничной койки.
– Мальчики! – позвала я.
Три пары глаз поднялись на меня как по команде. Такие разные: задумчивые карие Этьена, сосредоточенные серые Уильяма и с толикой жалости голубые Бена. Теплый свет камина отражался в их зрачках, добавляя что-то потустороннее, дьявольское.
– Спасибо, – тихо отблагодарила я.
В выражении их лиц на секунду промелькнуло удивление.
– Мы не понимаем, о чем ты, – отозвался Гойар, пытаясь казаться безразличным.
– Не имеем ни малейшего понятия, – вторил ему Шнайдер.
И лишь Уильям задрал подбородок и приказным тоном произнес:
– В следующий раз расскажи нам все сама.
Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь треском дров в камине.
– Мне было стыдно, – призналась я, опустив взгляд на ковер с восточным узором.
Даже в то мгновение я испытывала стыд, понимая, что кто-то рассказал им о моем первом сексуальным опыте. Я не знала, насколько в нашем кругу все мусолили детали. Но была уверена, что Джошуа в больнице станет для всех большим предупреждением держать язык за зубами.
– Мы тебя никогда не осудим, – произнес Маунтбеттен тоном, вселяющим силу и уверенность. – И никому никогда не позволим сделать тебе больно.
Он откинулся на спинку дивана и смотрел на меня немигающим взглядом. Черты его лица заострились в свете камина и отбрасывали резкие тени. В тот момент он выглядел пугающе красивым. Вся атмосфера комнаты заполнилась его силой. А в глазах Шнайдера я впервые увидела кипящий гнев, но направлен он был вовсе не на меня. Хриплым от переполняющих эмоций голосом он подтвердил сказанные Уильямом слова:
– Никому.
– Никогда, – закончил Этьен, и решительность читалась в его напряженных плечах и набухших на руках венах.
Я смотрела на них, и что-то заставило меня приосаниться, выпрямиться в кресле. Я ничего не ответила. Слова были не нужны. Да, возможно, в тот вечер я впервые задумалась о том, что обрела столь желанную для меня силу. Этой силой были трое парней, готовых ради меня на что угодно.
В воздухе витали безнаказанность и вседозволенность. Они залетали мне в легкие, и старая пугливая Люси умирала с каждым сделанным мною вдохом.
Да-да, безнаказанность и вседозволенность. Все ведь знают, как сильно эти две вещи портят людей!
