– Боюсь, будет только хуже, – я взглянула на брусчатку, бугристо стелившуюся по всей длине дороги, и поёжилась.
– На пролётке будет не так тряско, – пообещал муж. И я решила ему поверить. Слишком насыщенный выдался день.
Мы спустились к набережной. Идан кликнул проезжавшего мимо извозчика, помог мне забраться в пролётку и назвал адрес. Этот экипаж был удобнее моего. Сиденья обиты чем-то мягким. Есть спинка, чтобы облокотиться. И даже складной верх, пока опущенный по случаю хорошей погоды.
Ехать пришлось кружным путём. Лошади с экипажами не могли развернуться на улице, поэтому двигались только вперёд. Впрочем, задержка меня не расстроила. И хотя пролётку тоже трясло, но не так сильно, как мои дрожки. Идан не обманул.
К тому же мы проехали вдоль набережной, на которую медленно опускались сумерки. Я наблюдала за фонарщиком, который переходил от столба к столбу, зажигая светильники.
Идан обнял меня, прижимая к себе и целуя мои волосы. Я чувствовала себя абсолютно счастливой.
Дома нас уже ждали.
Иста помогла мне умыться и переодеться в домашнее платье. На вопрос – откуда? Нянька довольно улыбнулась.
– Загодя куплено было, ждало. Любит вас супружник.
Меня затопило теплом и нежностью. Да, супружник меня точно любит.
Ужинали мы вдвоём. Прислуга собралась на кухне.
Этот вечер был по-настоящему семейным и уютным. Мне было хорошо с Иданом. Он рассказывал забавные истории из своей практики, ухаживал за мной, подкладывая самые вкусные кусочки. И ещё всё время касался моей ладони. Словно ему было необходимо убедиться, что я здесь, рядом и никуда не исчезну.
Когда мы встали из-за стола, и муж оказался совсем близко, я обхватила его за талию, подняла голову и, глядя прямо в глаза, произнесла:
– Я люблю тебя, Идан Ленбрау.
Его лицо словно осветилось изнутри. Губы тронула счастливая улыбка. Он коснулся моей щеки и прошептал:
– Я тоже люблю тебя, Женя Ленбрау.
А потом поцеловал.
Утром я проснулась от нежных поглаживаний. Сонно уставилась на Идана, который изучал моё тело при помощи пальцев и губ.
– Ты вообще спал? – хрипло спросила я.
– Как можно спать, когда рядом такая женщина? – разбудив меня, он перешёл к более решительным действиям.
Я не возражала. Просто не могла, потому что мой рот закрыли жадным поцелуем. А спустя несколько секунд уже и не помнила, зачем вообще нужно возражать.
Наконец Идан оторвался от меня. Ещё тяжело дыша, он взглянул на часы на каминной полке и тихо выругался.
– Прости, любимая, мне нужно бежать, – быстро поцеловав меня в уголок губ, муж вскочил и принялся одеваться, одновременно поясняя: – Приём начнётся через пять минут, а у меня ещё ничего не готово.
– Зато ты оригинально выглядишь, – я довольно потянулась, ничуть не стесняясь отсутствия одеяла, которое упало на пол где-то в процессе.
Идан, который в этот момент надевал брюки, повернулся к зеркалу. Засмеялись мы одновременно. Взлохмаченный, раскрасневшийся, в застёгнутой наперекосяк рубашке и одной брючине он действительно выглядел более чем оригинально. Особенно для доктора.
– Твои пациенты будут в восторге, – не могла остановиться я, – и в приёмной станут гадать, чем же ты занимался.
– Ты сейчас договоришься, и я опоздаю к больным, – пригрозил Идан, вызвав у меня очередную улыбку.
– Хочу, чтобы все мои утра были такими же, – пожелала я, оставшись одна. А затем задумалась: – Утра? Или утры? Нет, всё-таки, наверное, утра.
От филологических размышлений меня отвлёк стук в дверь.
– Барышня, вставайте, завтрак поспел ужо, – позвала Иста.
Я мгновенно вскочила с кровати в поисках одеяла. По закону подлости оно оказалось с другой стороны. Я схватила первое, что попалось под руку. Это оказалась вчерашняя рубашка Идана, смятой кучкой валявшаяся на полу. Накинула её на себя и запахнулась, ожидая, что дверь вот-вот откроется.
Однако Иста деликатно осталась по ту сторону.
– Я тута буду ждать, не пужайтесь.
– Сейчас выйду! – отозвалась я, выдыхая с облегчением и расслабляясь.
Старая нянька оказалась умнее меня, сообразив, что не стоит входить в спальню молодожёнов. А вот что мне помешало сказать ей, чтобы оставалась снаружи? Вместо этого скакала как молодая коза через кровать.
Тело Еженики оказывало на меня всё больше влияния. Я будто снова вернулась в свой подростковый возраст, когда сначала делаешь, а потом начинаешь думать.
Впрочем, мне это нравилось. Эмоции были ярче. Удовольствие сильнее. Хотелось напевать и пританцовывать.
И всё время, что одевалась, я с трудом сдерживала хихиканье. Сначала представляя, как растрёпанного Идана встречали бы пациенты. Потом, как Иста зашла бы в спальню и выскочила, увидев меня в чём мать родила.
В голове всё-таки зацепился простенький мотивчик, и я вполголоса напевала, путая слова и заменяя их невнятными звуками.
Иста отвела меня в умывальню, а затем в маленькую столовую, которая была отгорожена от кухни лишь условно, двумя большими буфетами.
На завтрак мне принесли сладкую кашу с фруктами и свежими булочками. Еду подавали Иста с Карой, которые, казалось, соревновались за право прислуживать госпоже Ленбрау.
