Когда Идан открыл дверь приюта, и на меня пахнуло букетом въевшихся запахов – пота, кислой капусты, прогорклого масла и ещё чего-то трудноразличимого, но вызывающего желание уйти отсюда. Я подумала, если мой муж оставил здесь своего ребёнка, вряд ли между нами уже будет всё по-прежнему.
Сразу за входной дверью был небольшой холл с выходившим на задний двор окном. Вправо и влево шёл коридор с расположенными попарно дверями. Деревянный пол с облупленной краской скрипел под нашими ногами. Кое-где доски опасно качались, заставляя внимательно смотреть под ноги.
У меня не получалось представить, как по этим коридорам бегают дети. Скорее, передвигаются на цыпочках и разговаривают шёпотом.
Большинство дверей нумеровались нарисованными краской цифрами, но на одной висела простенькая табличка «Директор». Идан решительно постучал.
– Кто там? – раздался недовольный голос.
Муж ободряюще улыбнулся мне и открыл дверь. Я заглянула внутрь. Кабинет был типичным для директора школы. Только мебель, как и всё в этом здании, облупилась и потрескалась от времени.
– Добрый день, госпожа Неич.
– Господин Ленбрау? Я вас ждала только на следующей неделе, – из-за широкого стола, заваленного форматными тетрадями в толстых переплётах, бумагами и конвертами, поднялась женщина лет сорока пяти в простом тёмном платье.
Она была высокой и худой. Волосы с частой проседью собраны в пучок на затылке. На лице выделялся острый нос и светлые, будто выгоревшие глаза. А ещё тонкие губы, которые женщина постоянно поджимала, отчего казалось, что она сердится.
Типичный директор школы, умеющий приструнить самых трудных подростков.
– Госпожа Неич, я здесь не для осмотра воспитанников, – сообщил Идан и чуть попятился, как бы выдвигая меня вперёд. – Госпожа Ленбрау, моя супруга, подыскивает умелых швей для своей мастерской. О скольких помощницах ты думала, дорогая?
Так вот зачем мы здесь! Признаться, с души у меня упал камень. Я наконец расслабилась, только сейчас осознавая, до какой степени была напряжена из-за своих домыслов.
– Не знаю, – пожала плечами, – наверное, двух для начала хватит.
– О-о, прекрасно! Госпожа Ленбрау, вы обратились по адресу. У нас как раз несколько девушек выпускаются в конце года. Они прошли обучение вышиванию, кройке и шитью, а так же могут служить горничными или исполнять обязанности любой другой прислуги.
Рекламируя своих выпускниц, госпожа Неич оживилась. С лица исчезло хмурое выражение, на нём засветилось нечто, похожее на надежду.
Если директриса радеет за своих воспитанников, значит, не всё так ужасно в этом заведении. Видимо, им не хватает финансирования, чтобы сделать ремонт и привести всё в порядок.
– Сейчас все воспитанники на обязательных работах, но я велю позвать их. Если соизволите подождать, – закончила она вопросительно.
– Конечно, мы подождём, – уверил её Идан.
– Тогда прошу располагаться, – госпожа Неич освободила от бумаг два стула у окна и сделала приглашающий жест. А сама быстрым шагом покинула кабинет.
– Ну, что думаешь? – поинтересовался муж.
– Лучше бы ты предупреждал меня о таких сюрпризах, – вздохнула я и пояснила: – Это место выглядит просто удручающе. А ведь здесь растут дети. Кто содержит это заведение?
– Городская казна, – Идан тоже помрачнел. – Вигери не слишком любит выделять средства на то, что, по его мнению, не несёт практической пользы. А частных жертвователей, увы, нет.
– Вигери? – удивилась я.
– Да, Патрис Вигери – градоначальник Холмов.
Так вот почему Лодина такая избалованная. Она дочь местного мэра.
Мы замолчали, думая каждый о своём. Мне очень хотелось что-то сделать для несчастных детишек, но у меня не было ни денег, ни связей. Впрочем, одна даже не мысль, так намёк на неё, вдруг возникла на самом краешке сознания. Я подумала, что вернусь к ней позже, чтобы обдумать и решить, насколько она безрассудна.
Наконец вернулась госпожа Неич и позвала нас.
– Девушки ждут, вы можете выбрать прямо сейчас.
Они ждали в холле. Стояли у окна, выстроившись в линию, и смотрели в пол.
Я подошла ближе, и сердце сдавило от жалости и сострадания. Все воспитанницы были худенькие, бледные, несмотря на загорелые лица. Руки в мозолях от тяжёлой работы. Поношенная одежда пестрела заплатами. А обувь больше напоминала деревянные колодки.
Всего их было пятеро. Самой младшей на вид четырнадцать, старшей – семнадцать.
Я понимала, что сейчас и сама выгляжу не намного взрослее. И всё же для меня они были детьми. Несчастными, брошенными детьми, вынужденными работать с утра до ночи и всё равно живущими впроголодь.
Наверное, жалость – плохой советчик, когда дело касается найма рабочей силы. И особенно несовершеннолетних.
Однако стоило лишь подумать, что может ждать этих девушек, когда они покинут приют и начнут взрослую жизнь. Без поддержки. Без единого родного человека, способного протянуть руку помощи в тяжёлый момент.
Я не могла поступить иначе.
В горле встал ком. Пришлось откашляться, чтобы произнести:
– Я нанимаю всех пятерых.
