Ушла в винтаж полностью

– Для скаута соврать – двойной грех, Мэллори. Клянусь честью скаута.

– Значит, все эти рассказы о резюме для колледжа – выдумка. Тебе нравится служение. И не важно, как ты ведешь себя в школе: ты любишь людей.

Оливер наклоняется над столом. Завязка от капюшона едва не касается еды.

– Если хоть кому-нибудь проболтаешься, я тебя тайком номинирую в президенты ученического совета, понятно?

– Видишь? У тебя даже угрозы вдохновляющие.

Оливер вдруг испугался, как будто только сейчас сообразил, как сильно мы отклонились от курса (каким бы он ни был):

– Да, вдохновляюще. У нас совсем мало времени. В пятницу уже праздник.

– Успеем, – говорю я. – Это не так сложно, уверяю тебя. Школьные костюмированные шествия не тот случай, когда надо разбиться в лепешку.

– Просто я хочу сказать: я рад, что присоединился к клубу, потому что у меня появилась возможность побыть с тобой. – Он отправляет в рот кусочек курицы, медленно жует. Чересчур медленно. Явно тянет время, чтобы сформулировать мысль до конца. – С тобой наедине. Ты совсем не такая, какой я тебя считал.

– А какой ты меня считал? – спрашиваю я, невольно выпрямляясь.

– Не знаю. – Он качает головой. – Другой. Не такой. – Он обводит стол рукой.

Такой? Такой? Это все, что он может мне сказать? Такой – это хорошо или плохо?

Возможно, он думает обо мне то же, что и я о нем. Что он продукт чьих-то искаженных представлений и мы привыкли принимать это как данность, тогда как за оболочкой личного мнения скрывается нечто гораздо большее. Особенно если это мнение основывается на общении с Джереми.

– Я должна сказать спасибо? А что, я скажу. Расцениваю это как комплимент.

– Видишь? – смеется Оливер. – Ты вот такая. Этакая. С чувством юмора.

Я прикрываю рот мятой салфеткой. Значит, нет нужды приберегать шутки для Джинни. Оливер ценит мой юмор. Возможно, шутки – это тоже часть меня.

– Это ради получения скаутского значка Комика. Я несколько месяцев трудилась, чтобы его заработать.

– Если ты не скаут, нельзя даже в шутку говорить, что ты им являешься. Это ложь вдвойне, помнишь?

– А я из подпольного отделения. Даже не буду рассказывать, как высоко я продвинулась.

– Значок одобрен. – Оливер смотрит в окно. Взгляд его снова становится серьезным. – Итак. После костюмированного шествия наша группа поддержки продолжит время от времени встречаться. А ты либо помиришься с моим кузеном, либо расстанешься окончательно.

– Я не собираюсь…

– В любом случае мы с тобой сможем здороваться при встрече, и это будет восприниматься уже не так странно, верно?

– Я не думала, что это воспринимается странно. – Еще как странно. Но не обязательно акцентировать на этом внимание. Вам положена ложечка чечевичной жижи, мистер Кимбол.

– Мне нравится проводить с тобой время. – Оливер по-прежнему смотрит в окно, и мне вдруг становится интересно, на чем именно он сосредоточил взгляд, произнося эти слова. – Наверное, так не должно быть, но это так. Сам не знаю почему. Точнее, я мог бы назвать тысячу причин.

Например? Например?

– Но учитывая… очевидные препятствия, я не знаю, насколько близко мы сможем узнать друг друга. – Теперь Оливер говорит быстро и сбивчиво. – В смысле как человека, потому что ты очень интересный человек, и я ценю нашу дружбу. Ничего более, честно. Не то чтобы я преследовал тебя – нет, я говорю вовсе не о классическом значении «узнать друг друга». Библейское значение, или как его назвать. Хотя ты симпатичная, и даже очень, и определенно стоишь того, чтобы узнать тебя в обоих значениях… Ладно, все, заткнись, Оливер. Закрыли тему.

Я изо всех сил стараюсь сохранять хладнокровие. Знаете, когда самолет попадает в зону турбулентности и ты понимаешь, что у всех екает в животе и всем чуточку страшно оттого, что вот вы летите в металлическом тубусе над Землей, но бывалые путешественники не хватаются за ручки кресел и не охают инстинктивно, когда самолет ныряет в воздушную яму. Хладнокровные пассажиры продолжают лениво листать газету, как будто близкое падение и верная смерть – последние мысли, которые приходят им в голову.

Оливер хочет ближе узнать меня. Оливер считает меня симпатичной. Да-да, тот самый Оливер Кимбол, который вращается не просто в другой социальной сфере – в другой Солнечной системе. Он как Плутон. Нет, Плутон же больше не планета, к тому же он в нашей Солнечной системе… Погодите. Он, наверное, не от мира сего. В отрицательном значении.

– Скажи что-нибудь, – произносит он, почти не дыша.

– Прости. Я тоже хочу узнать тебя ближе.

Он наконец отводит глаза от окна, но по-прежнему избегает моего взгляда.

– Да?

– Да. – Я замечаю каждую деталь ресторанчика. Телевизор в углу показывает какой-то болливудский фильм. Напротив входа – улыбающийся Будда. Виниловый скрип, когда я подвигаю ногу. Покрасневшие кончики ушей Оливера. Гусиная кожа у меня на руках, потому что я вообще не понимаю, о чем мы говорим, из чего возник этот разговор и к чему он приведет.

– Но почему тогда ты в первый раз говорил со мной так равнодушно?

– Не знаю. Думал, так безопаснее.

– Безопаснее?

– Опять ты включила свое эхо.