– А-ауч! – снова завопил Максим, сидя на стуле собственной кухни. – Больно!
– Хорошо, – кивнула удовлетворенно и похлопала по пластырю, под которым частично скрылись рассеченная бровь и сиренево-красный синяк.
– Ты очень жестокий, кровожадный Утенок, – простонал он жалобно, но я лишь согласно хмыкнула, выбрасывая упаковку от пластыря в мусорное ведро.
С момента драки прошло уже четыре дня, а меня до сих продолжало потряхивать при воспоминании, как я бросилась между Кириллом и Максимом. Лебедь выпустил Лисовского, а тот, подскочив на ноги, повалил Максима на землю и ударил его лицом об асфальт.
К счастью, завершилось все довольно благополучно: Лебедь ушел на своих двоих, как и Кирилл. В трамвпункте Максиму зашили рассеченную бровь, проверили, нет ли у него сотрясения мозга, и отправили домой, выписав обезболивающее. В отличие от Лебедя, Кирилл при нашем расставании выглядел хуже – у него все лицо было залито кровью, потому что Максим не раз ударил его, прежде чем я вмешалась, а Денис и Паша растащили их в стороны. Я не знала, чем для Кирилла обернулась драка, но вряд ли только одним наложением швов.
Не ожидала, что моя встреча с Лисовским закончится подобным образом. Вообще не думала, что Лебедь может проявить жестокость. Кристина, которая знала Максима дольше моего, тоже была в шоке и в больнице, пока нашему драчуну зашивали бровь, только и делала, что качала головой и повторяла: «Я думала, он не умеет драться. Это же Лебедев. Да он и мухи не обидит». Даже сам Максим, кажется, был впечатлен своими борцовскими навыками, потому что, когда вышел из кабинета, обвел виноватым взглядом нашу непривычно молчаливую компанию и не нашел ничего лучше, чем продемонстрировать чупа-чупс, который вытащил изо рта: «За хорошее поведение дали».
С тех пор настроение Лебедя вновь улучшилось, а мое, наоборот, ухудшилось, и смотреть на него без раздражения и злости у меня пока не получалось. На этот раз даже его шуточки не помогали.
– Так тебе и надо, – заявила, захлопывая аптечку. – А кто из нас кровожадный, еще большой вопрос.
– Ну я же уже извинился, – легкомысленно заявил он, доставая из пачки маленькую рыбку-печенье и закидывая ее в рот. – Прости, что пару раз ударил нехорошего человека, который обижал тебя на протяжении нескольких лет.
Глянула на него зло.
– Я тебя об этом не просила. А если он напишет на тебя заявление о нападении?
– Не написал же еще. – Лебедь снова пожал плечами, закидывая в рот очередное печенье. – Предпочитаю решать проблемы по мере их поступления. Ты придумала, что будешь петь на финальном концерте?
– Ничего, – огрызнулась. – Настроения нет.
К холодильнику подойти не успела – Максим схватил меня за руку и дернул на себя, усаживая на колени.
– Давай поднимем его тебе…
– Не получится, – ответила бескомпромиссно, пытаясь встать. – Видеть тебя не могу. А твой синяк – тем более.
– Его под пластырем совсем не видно.
– Это тебе не видно, – проворчала, вздыхая и прекращая сопротивляться его объятьям. – Из-за меня у тебя теперь будет шрам.
– Шрамы украшают мужчину, – весело повторил он фразу, которой пытался утешить меня вот уже несколько дней, но от которой не становилось легче. – И не из-за тебя, а из-за меня. Это же не ты меня на него кинула.
– Да, ты кинулся сам, – проскрежетала зубами, складывая руки на груди и изображая глубокую обиду.
– Не понимаю, как так получилось, – весело хмыкнул он и пристроил подбородок у меня на плече. – Так что насчет конкурса? Что петь будешь?
– Ничего, – нахмурилась, чувствуя, как он подул на кожу шеи.
Сегодня объявили итоги последнего голосования. Я прошла в финал, но отвлечься от травм Максима все равно не смогла. Смотрела на него, побитого и довольно улыбавшегося, и злилась, не видела его и переживала: как он там один в квартире больной и несчастный.
– Хватит, – раздраженно отмахнулась от него, почесав кожу за ухом и снова посмотрев на его заклеенный лоб.
Сразу после получения травмы на Максима смотреть было страшно – кровь заливала правый глаз так, что он не мог его открыть, капала на куртку, отвратительно пахла железом и грязью и никак не прекращала течь, сколько бы мы с Лебедем в четыре руки не зажимали рану и не прикладывали к ней салфетки и шарфы. Что я испытала за те минуты, что мы бежали с места происшествия, вызывали и ждали скорую помощь, не передать словами. Наверно, поборов свой прежний страх, я приобрела новый, и теперь мне в кошмарах будет являться окровавленное лицо Лебедя.
– Все нормально. Правда. Уже ничего не болит, – не переставая жевать, ответил мой больной, которого я опекала как могла, боролась с его упрямством, нежеланием лечиться и соблюдать постельный режим. Единственное, что мне пока удавалось, это не отпускать его далеко от дома и кормить как на убой. Последнее ему нравилось, и он уничтожал все, что бы я ни приготовила, а вот свобода, ограниченная прогулками по собачьей площадке, категорически не нравилась, и он рвался на волю.
– И о чем ты только думал? – осуждающе покачала головой и обняла его, прикрывая глаза.
