Спорить с ней практически не имело смысла. Едва она начинала закипать, переставало помогать даже молчание, ведь в заведенном состоянии она была способна вести обвинительные монологи по часу и больше. В такие моменты я обычно подвязывала к поясу саблю, которую подобрала у истерзанного трупа неизвестного разведчика вскоре после того, как начала жить с ней, и уходила. Уходила чаще всего к небоскребу на западной окраине города, окна которого открывались на Тюркское шоссе. Там я поднималась примерно на сороковой этаж — выше конструкция здания держалась уже не слишком безопасно — и долго смотрела в заросшую травой раму без стекла, силясь разглядеть вдалеке могучую остроконечную скалу, ставшую надгробием Города. В этом месте мне лучше всего удавалась медитация: отгораживаясь от мозгоедов неплохо сохранившейся дверью, я сосредотачивалась на воспоминаниях о доме, о Мак, о Йоре и очень быстро избавлялась от других надоедливых видений. В исполосованной, полной боли душе ненадолго устанавливался мир, хотя был он придуманным и отчасти слепленным из моих собственных грез. В них я не уходила от Йоры под утро, а оставалась досыпать рядом с ним, и все, что случилось потом, являлось лишь обычным кошмаром, никак не связанным с реальностью. Город продолжал существовать, Виреон был жив, мама выздоравливала от плесневой лихорадки, а Ракша…
Едва не задохнувшись от резкой нехватки воздуха, я мгновенно распахнула глаза. На Ракше моя медитация по обыкновению обрывалась, потому что даже самые светлые мечты не могли избавить меня от пустоты, оставшейся после его смерти.
— Скат тоже постоянно приходил сюда.
Вздрогнув, я торопливо обернулась. Такка всегда давала мне побыть одной, но сегодня почему-то решила отправиться по моему следу. Протиснувшись в дверь, она приблизилась и присела рядом.
— В Городе у него был друг, который, как и ты, служил в разведке. Он очень надеялся, что однажды этот друг появится здесь. Он написал ему несколько писем и разложил их на самых видных местах, однако ни одно из них так и не было обнаружено. Разведчики, стремясь поскорее набить повозку и завершить вылазку, не обращали внимания на тексты на стенах и яркие конверты под ногами. Почти три года Скат смиренно ждал. Я искренне верила, что время лечит его, что постепенно он отпустит прошлую жизнь… — Такка тяжело вздохнула. — К сожалению, ему было недостаточно моего общества. В отчаянных попытках связаться с другом он начал выходить прямо на шоссе, хотя я предупреждала его, что это может быть опасно. И вот его убили. Его убили, Ванда, как убьют и тебя, если ты не перестанешь тянуться к тем, кто уже давно вычеркнул тебя из своей жизни.
Разумеется, она знала, что у меня тоже были заготовлены послания, которые я собиралась подбросить, если среди явившихся на очередную вылазку разведчиков окажется хоть кто-нибудь знакомый, однако упоминать об этом напрямую не решилась. Я лишь покачала головой, так ничего и не ответив. Некоторое время мы напряженно молчали, а затем она утвердительным тоном произнесла то, что должно было быть вопросом:
— Ты обезглавила несколько мозгоедов по пути сюда.
— Да.
— Я просила тебя этого не делать.
— Не понимаю, почему? Мы могли бы полностью зачистить наземный город и тем самым принести огромную пользу…
— Кому? Майору Гюрзе?
— Людям, — твердо договорила я. — Город — это не только Штаб. Там живут старики, женщины и дети, там — будущее человечества. Все, что от него осталось.
Такка резко поднялась на ноги. Растрепанные брови ее съехались к переносице, а голос зазвучал громче и жестче:
— Истребив здешних мозгоедов, ты лишь предоставишь разведчикам удачный шанс убить нас!